|
Были видны подлесок с прямыми стволами деревьев, ощетинившихся ветками, светлые пятна солнечного света между стволами, а на земле, скрытые высокой травой, почти не различимые в беспорядочной игре лесных теней и света, лежали два мертвеца. Квадри лежал на спине, и видны были только его плечи и голова, а точнее, подбородок и шея, пересеченная черной полосой. Тело Лины, брошенное немного наискось на тело мужа, можно было разглядеть полностью. Марчелло спокойно положил зажженную сигарету на край пепельницы, взял увеличительное стекло и стал внимательно рассматривать фотографию. Хотя она была серой и нечеткой, чему способствовали пятна света и тени, тело Лины было легко узнать, стройное и пышное, чистое и чувственное, красивое и странное: широкие плечи и нежная, хрупкая шея, роскошная грудь и осиная талия, полные бедра и изящные длинные ноги. Она прикрывала мужа своим телом и широко раскинутой одеждой, казалось, она хочет что-то сказать ему на ухо; она лежала на боку, лицо было опущено в траву, ртом она прижималась к щеке мужа. Марчелло долго разглядывал фотографию сквозь стекло, пытаясь изучить каждую тень, каждую линию, каждую деталь. Ему казалось, что от этого изображения, чья неподвижность превосходила механическую неподвижность моментального снимка и была сравнима с той, окончательной, смертельной, исходило ощущение завидного покоя. Фотография была наполнена глубочайшей тишиной, последовавшей, должно быть, за страшной, молниеносной агонией. Несколько мгновений назад царили смятение, насилие, ужас, ненависть, надежда и отчаяние, несколько мгновений спустя все было кончено, все было тихо. Он вспомнил, что оба трупа долго оставались в лесу, почти два дня, и он представил себе, как солнце, согревая их в течение долгих часов и привлекая к ним живой, звенящий рой насекомых, медленно заходило, оставляя их в безмолвной тьме ласковой летней ночи. Ночная роса роняла слезы на их щеки, в ветвях деревьев и кустарников шелестел легкий ветерок. С восходом свет и тени вновь являлись на свидание и вновь затевали свои игры над неподвижными, распростертыми телами. Обрадованная прохладой и чистым сиянием утра, на ветку садилась птица и принималась петь. Пчела вилась вокруг головы Лины, у запрокинутого лба Квадри распускался цветок. Для них, молчаливых и неподвижных, болтали вьющиеся по лесу ручьи, вокруг них собирались лесные обитатели: пугливые белки, дикие кролики-прыгуны. А чем временем примятая земля медленно облекала мягким покрывалом из травы и мха их окоченевшие тела, готовилась, отзываясь на немую просьбу, принять их в свое лоно. Марчелло вздрогнул от стука в дверь, отбросил журнал, сказал:
— Войдите. Дверь медленно открылась, и какое-то мгновение никого не было видно. Потом осторожно показалась честная, незлобливая, широкая физиономия агента Орландо. — Можно, доктор? — спросил агент. Прошу вас, Орландо, — сказал Марчелло официальным тоном, — проходите. Вы что-то хотите мне сказать? Орландо вошел, закрыл дверь и приблизился, пристально глядя на Марчелло. Тогда впервые Марчелло заметил, что добродушным в этом цветущем, раскрасневшемся лице было все, кроме глаз, маленьких, глубоко посаженных под лысым лбом, сверкающих как-то по-особому. "Странно, — подумал Марчелло, глядя на него, — что я не заметил этого раньше". Он указал агенту на стул, и тот повиновался, не говоря ни слова и не сводя с Марчелло блестящего взора. — Сигарету? — предложил Марчелло, подвигая к Орландо коробку. — Спасибо, доктор, — сказал агент, беря сигарету. Последовало молчание. Потом Орландо выпустил дым изо рта, посмотрел на горящий кончик сигареты и спросил: — Знаете, доктор, что самое любопытное в деле Квадри? — Нет, а что? — То, что оно было не нужно.
— Что это значит? Это значит то, что по возвращении с задания, сразу после перехода границы, я отправился на свидание к Габрио в С. |
