Изменить размер шрифта - +
На облаках сидели различные библейские персонажи, нарисованные умело, но скорее в декоративном духе, нежели с истинным религиозным чувством. Среди всех фигур выделялась, как бы подавляя их, фигура Господа Бога. И вдруг в этой бородатой голове Марчелло узнал нищего, который подходил к машине, выпрашивая конфет, а затем проклял его. В это время орган загремел с почти угрожающей суровостью, не оставлявшей места нежности, и это сходство, при других обстоятельствах позабавившее бы Марчелло (Господь Бог, переодетый нищим, заглядывает в окно такси и просит конфет), напомнило ему — он и сам не знал почему — строки из Библии, относящиеся к Каину. Через несколько лет после смерти Лино он как-то открыл Библию, и они случайно попались ему на глаза: "Что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко мне от земли. И ныне проклят ты от земли, которая отвергла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей. Когда ты будешь возделывать землю, она не станет давать тебе плодов; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле. И сказал Каин Господу: слишком велико мое преступление, чтобы я заслужил прощение. Вот Ты теперь сгоняешь меня с лица земли: и от лица Твоего я скроюсь и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня. Но сказал ему Господь: нет, не будет так. Напротив, всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро. И сделал Господь Каину знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его". Марчелло показалось тогда, что эти строки прямо относятся к нему, проклятому из-за невольного преступления, но в то же время ставшему священным и неприкосновенным как раз благодаря проклятию. Он неоднократно перечитывал этот отрывок, размышляя над ним, но потом, как часто бывает, он ему наскучил, и Марчелло забыл о нем. Но в то утро в церкви, глядя на фреску, Марчелло снова вспомнил библейские строчки, и вновь они показались ему подходящими к его случаю. Пока продолжалась служба, Марчелло холодно, но с внутренней убежденностью, что мысль его углубляется в почву, богатую аналогиями и многосмысленную, принялся размышлять на следующую тему: если проклятие действительно существовало, почему оно пало на него? Едва Марчелло задался этим вопросом, как его охватила привычная непреходящая печаль, угнетавшая его как человека, который погибает и знает, что не может не погибнуть. Пусть не разумом, но инстинктом Марчелло понимал, что проклят. Но не потому, что убил Лино, а потому, что пытался и все еще пытается освободиться от груза раскаяния, от испорченности, от ненормальности, связанных с этим далеким преступлением, не прибегая к помощи церкви и ее институтов. Но что поделать, он был таким и измениться не мог. В нем не было злой воли, он только честно принимал данное ему от рождения положение и тот мир, в котором ему приходилось жить. Его мир был далек от религии и заменил ее иными идеалами. Разумеется, Марчелло предпочел бы вверить свою жизнь старинным и милым персонажам христианской религии: Господу Богу, такому справедливому, Пресвятой Деве, такой родной, Христу, такому милосердному. Но испытывая подобное желание, он понимал, что жизнь его ему не принадлежит, и потому он не может вверить ее тому, кому бы хотел. Он понимал, что находится вне религии и не может вернуться в ее лоно. Даже для того, чтобы очиститься и стать нормальным. Нормальность, как он думал теперь, была в другом, возможно, он ее еще не достиг, и обретение ее будет трудным, опасным, кровавым.

Как бы в подтверждение своих мыслей, в это мгновение он глянул на женщину, готовящуюся стать его женой. Джулия стояла на коленях, сложив руки, обратив лицо к алтарю, словно охваченная радостным, полным надежды экстазом. Но почувствовав его взгляд, словно он известил ее о своем присутствии прикосновением руки, она тут же повернулась к нему и улыбнулась глазами и ртом: улыбкой нежной, кроткой, благодарной, почти по-животному невинной. Он улыбнулся ей в ответ, хотя и не так откровенно, и затем под влиянием этой улыбки, может быть впервые со времени их знакомства, ощутил по отношению к ней порыв если не любви, то глубокой приязни, смешанной с жалостью и нежностью.

Быстрый переход