— И проколол нам обоим глаза, — закончил Марчелло.

А, ты об этом знал? — слегка удивившись, сказала мать. — Так вот, это и было началом его безумия, он был одержим мыслью, что ты сын одного человека, с которым я когда-то встречалась… не стоит говорить, что это было сплошь его воображение. Ты — его сын… достаточно взглянуть на тебя…

На самом деле я больше похож на тебя, чем на него, — не удержался и возразил Марчелло.

На нас обоих, — отпарировала мать. Положив пудреницу в сумку, она добавила: — Я уже тебе говорила: во всяком случае, вы оба одержимы политикой — правда, он как сумасшедший, а ты, слава богу, как человек нормальный.

Марчелло ничего не сказал и отвернулся к окну. Мысль о том, что он похож на отца, была ему крайне неприятна. Семейные отношения, построенные на узах крови и плоти, всегда внушали ему отвращение как основанные на чем-то порочном и несправедливом. Но сходство, о котором говорила мать, не просто было ему противно, оно втайне пугало его. Какая связь могла существовать между безумием отца и самой потаенной сущностью Марчелло? Он вспомнил фразу, прочитанную на листке: "Кровопролитие и печаль", и мысленно вздрогнул. Печаль приросла к нему словно вторая кожа, более чувствительная, чем настоящая; что же касается кровопролития…

Машина ехала теперь по центральным улицам города в обманчивом голубоватом свете сумерек. Марчелло обратился к матери:

— Я выйду здесь, — и нагнулся, чтобы постучать в стекло и предупредить Альбери.

Мать сказала:

— Значит, я увижу тебя по возвращении из Парижа, — тем самым дав понять, что не придет на свадьбу, и он был благодарен ей за сдержанность: легкость и цинизм годились хотя бы на это.

Он вышел из машины, с силой захлопнул дверцу и растворился в толпе.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Едва только поезд тронулся, Марчелло отошел от окна, из которого выглядывал, разговаривая с тещей, а точнее, слушал ее болтовню, и вернулся в купе. Джулия, напротив, осталась у окна: из купе Марчелло видел, как она высовывалась наружу, размахивая носовым платком в тревожном порыве, придававшем патетичность этому обычно столь банальному жесту. Разумеется, подумал он, Джулия продолжала бы размахивать платком до тех пор, пока ей казалось бы, что она видит на перроне фигуру матери. А когда мать скрылась бы из виду, для Джулии это означало бы окончательный разрыв с девической жизнью. Отправлявшийся поезд и остающаяся на перроне мать придавали этому разрыву, одновременно желанному и внушавшему страх, болезненно конкретную форму. Марчелло еще раз поглядел на высунувшуюся в окно жену, одетую в светлый костюм, который при каждом движении руки топорщился на ее рельефных формах, затем откинулся на подушки и закрыл глаза. Когда через несколько минут он снова открыл их, жены в коридоре уже не было, а поезд мчался по открытой местности: высохшая равнина без единого деревца, уже укутанная в сумеречную полутень, простиралась под зеленым небом. Время от между которыми тянулись долины, и странным казалось, что там не было ни домов, ни людей. Видневшиеся кое-где на вершинах холмов кирпичные развалины усиливали ощущение одиночества. Пейзаж успокаивал, приглашая к размышлению и игре фантазии. Тем временем у края равнины, на горизонте, взошла луна, круглая, кроваво-красная, справа от нее сверкала белая звезда.

Жена исчезла, и Марчелло захотелось, чтобы еще какое-то время она не появлялась: ему хотелось подумать и в последний раз побыть одному.