|
Он мысленно возвращался к тому, что делал в последние дни, и, вспоминая об этом, испытывал законное и глубокое удовлетворение. Он подумал, что единственная возможность изменить свою жизнь и себя самого состояла в том, чтобы действовать, двигаться во времени и пространстве. Обычно ему особенно нравились те вещи, которые укрепляли его связь с миром нормальным, обычным, предсказуемым. Он вспомнил утро свадьбы: Джулия в подвенечном платье, радостно бегавшая из комнаты в комнату, шурша шелком; он, входящий в лифт с букетиком ландышей в руке, затянутой в перчатку; теща, которая, едва он вошел, рыдая, бросилась ему в объятия; Джулия, затащившая его за дверцу шкафа, чтобы целовать в свое удовольствие; прибытие свидетелей — двух друзей Джулии, медика и адвоката, и двух его приятелей из министерства; отправление из дома в церковь, в то время как люди смотрели на церемонию из окон и с тротуара; отъезд на трех машинах: в первой — он с Джулией, во второй — свидетели, в третьей — теща и две ее подруги. Но тут случилось странное происшествие: у светофора автомобиль остановился, кто-то показался в окне: красная бородатая физиономия, лысый лоб, здоровенный нос. Это был нищий, но вместо того, чтобы попросить милостыню, он сказал хриплым голосом:
Дадите мне конфету, новобрачные? — и протянул руку внутрь машины.
Внезапно появившееся в окне лицо, бесцеремонно протянутая к Джулии рука разозлили Марчелло, который, возможно, с излишней суровостью ответил: Ступай прочь, никаких конфет! После чего нищий, видимо пьяный, гаркнул во все горло: Будь ты проклят! — и исчез. Испуганная Джулия прижалась к Марчелло и прошептала: Он принесет нам несчастье! Но Марчелло, пожав плечами, ответил: Что за глупости… какой-то пьянчужка! Машина снова тронулась, и он почти сразу забыл о случившемся. В церкви все было нормально, то есть спокойно-торжественно, традиционно, с соблюдением всех формальностей. Небольшая группа родственников и друзей разместилась на передних скамьях перед алтарем; мужчины — в темном, женщины — в светлых весенних платьях. Церковь, богатая и пышно убранная, была посвящена какому-то святому времен Контрреформации. За алтарем, под балдахином из позолоченной бронзы, как раз находилась статуя этого святого из серого мрамора. Он был изображен больше, чем в натуральную величину, с возведенными к небу глазами и раскрытыми ладонями. За статуей была видна абсида, расписанная фресками в живой, яркой, излишне декоративной барочной манере. Они с Джулией опустились на колени на подушку из красного бархата перед мраморной тумбой. Свидетели по двое стояли сзади. Служба была длинной, семья Джулии хотела, чтобы все было организовано с максимальной торжественностью. В начале богослужения, наверху, на балконе, находившемся над входным порталом, заиграл орган, который, не умолкая, то подвывал под сурдинку, то рассыпался ликующими громкими аккордами под резонирующими сводами. Священник был очень медлителен, поэтому Марчелло, с удовлетворением отметив все детали церемонии, оказавшейся именно такой, какой он ее представлял и желал, убедившись, что он все делает так, как до него делали миллионы женихов в течение сотен лет, стал развлекаться тем, что разглядывал церковь. Она была некрасива, но очень просторна, задумана и построена с театральной торжественностью, как и все церкви иезуитов. Огромная статуя коленопреклоненного святого, застывшего под балдахином в экстатической позе, возвышалась над алтарем, раскрашенным под мрамор и тесно уставленным серебряными канделябрами, вазами с цветами, декоративными статуэтками, бронзовыми лампами. За балдахином изгибалась абсида, расписанная фресками: воздушные облачка, которые вполне могли фигурировать на занавесе в оперном театре, вздувались на голубом небе, пронзенном, словно мечами, лучами невидимого солнца. На облаках сидели различные библейские персонажи, нарисованные умело, но скорее в декоративном духе, нежели с истинным религиозным чувством. |
