Марчелло пересек улицу и облокотился о парапет между двумя лотками. На другом берегу реки виднелись серые здания с мансардами под крышей, дальше две башни Нотр-Дам, еще дальше шпили других церквей, силуэты домов, крыш, коньков на них. Он заметил, что небо было бледнее и просторнее, чем в Италии, от него словно отражались звуки огромного, копошащегося города, раскинувшегося под его сводами. Марчелло перевел взгляд на реку: зажатая в наклонные каменные стенки чистых набережных, в этом месте она казалась каналом. Грязная, тяжелая вода мутно-зеленого цвета искрящимися водоворотами вихрилась вокруг белых пилонов ближайшего моста. Черно-желтая баржа быстро, не поднимая пены, скользила по этой плотной воде. Труба, стремительно пыхтя, выплевывала дым, на носу стояли двое мужчин, разговаривавших между собой, один в голубой рабочей блузе, другой — в белой спортивной майке. Жирный нахальный воробей уселся на парапет рядом с рукой Марчелло, защебетал оживленно, словно хотел что-то сказать ему, а затем полетел в направлении моста. Худой, плохо одетый юноша, вероятно студент, в берете и с книгой под мышкой, привлек внимание Марчелло: он шел не торопясь, то и дело останавливаясь, чтобы взглянуть на книги и гравюры. Наблюдая за молодым человеком, Марчелло поразился собственной свободе, несмотря на все гнетущие его обязательства: он мог бы быть этим юношей, и тогда река, небо, Сена, деревья, весь Париж имели бы для него другой смысл. В ту же минуту он увидел, как подкатило свободное такси, и остановил его жестом, которому сам изумился: мгновение тому назад он и не собирался этого делать. Марчелло сел в такси, назвав адрес кафе, где его ждал Орландо.

Откинувшись на подушки, он смотрел на парижские улицы. Марчелло отметил веселость города, старого, серого и, несмотря на это, улыбающегося и чарующего, полного умной прелести, которая вместе с порывами ветра словно вливалась в окно машины. Стоявшие на перекрестках полицейские непонятно почему нравились ему: они показались Марчелло элегантными — тонконогие, в круглых жестких кепи и коротких пелеринах. Один из них подошел к машине, чтобы что-то сказать шоферу, — энергичный, бледный блондин, в зубах у него был зажат свисток, в руке — белая палка, направленная назад, чтобы остановить движение. Марчелло нравились высокие каштаны, вздымавшие ветви к сверкающим окнам старых серых фасадов, ему нравились старинные вывески магазинов с надписями, сделанными белыми буквами на коричневом или бордовом фоне, нравилась даже некрасивая форма такси и автобусов — их приземистый передок был похож на опущенную морду бегущей и обнюхивающей землю собаки. Такси, ненадолго остановившись, проехало мимо здания в неоклассическом стиле — Национального собрания, въехало на мост и на большой скорости устремилось к обелиску на площади Согласия. Итак, думал он, глядя на огромную площадь, замкнутую в глубине рядами колонн, выстроившихся, словно полки солдат на параде, это и есть столица Франции, которую надо разрушить. Теперь ему казалось, что он уже давно любит простиравшийся перед его глазами город, что он полюбил его задолго до того, как впервые попал сюда. И между тем именно восхищение величественной, изящной и радостной красотой города убеждало его в мрачной необходимости выполнить взятый на себя долг. Марчелло подумал, что, будь Париж не так красив, он, быть может, сумел бы от этого долга уклониться, сумел бы бежать, освободиться от своей судьбы. Но красота города, подобно многим отталкивающим чертам того дела, за которое он боролся, только укрепляла Марчелло во взятой на себя враждебной, негативной роли. Думая об этом, он заметил, что пытается объяснить себе самому нелепость собственного положения.