Служилый у стены еще раз посмотрел в мою сторону, затем поправил ремень и перевел взгляд на проход. Похоже, мне удалось усыпить его бдительность.

Я мысленно повторил то немногое, что уже выяснил. Меня здесь звали Арсением Сухим. О, уже и фамилию вспомнил — Сухой. Я состоял при государевом дворе и выполнял распоряжения Бельского. Сейчас должен был стоять у этой двери. Если уйти самовольно, неприятностей явно не избежать. Внутрь не разрешалось входить.

Когда я попробовал вспомнить имя государя, заболела голова. Я сразу перестал напрягаться. В своей жизни прекрасно знал, кто правил Русским государством во времена Богдана Бельского, однако нескольких знакомых имен для точной даты было мало. После пробуждения в чужом теле было бы хорошо иметь больше информации.

С человеком у стены выходило сложнее. Я понимал, что он знаком Сухому, а степень этого знакомства оставалась неизвестной.

Я попробовал представить обычный разговор Сухого с сослуживцами. Вспомнилось, как кто-то жаловался на холод, а Сухой поправлял ремень на рукавице. Потом молодой служилый рассказывал про больную кобылу и получил пару слов о корме. За общим столом прежний Арсений почти не вступал в разговор, пока к нему не обращались прямо.

Тут я впервые по-настоящему обрадовался характеру человека, в чьем теле очутился: Сухой не отличался болтливостью.

Я проверил это еще на нескольких воспоминаниях. В конюшне Арсений держал повод молодой лошади, пока рядом долго рассказывали, как она дурит под седлом. В конце он коротко сказал что-то о корме. Потом вспомнился тесный стол. Остальные смеялись и переговаривались, Сухой в основном ел. О деле он говорил охотнее, особенно о лошадях. Люди и прочие новости его не занимали.

Для меня такая привычка оказалась редким везением. Мое молчание вполне укладывалось в его обычное поведение.

С речью все было сложнее. Окружающих, по крайней мере в воспоминаниях, я пока понимал, а собственные мысли шли на обычном современном русском. Манеру речи Сухого я представлял смутно. В воспоминаниях его слова были понятными, хотя отдельные обороты звучали непривычно.

Сосед в очередной раз поправил пояс, потер левый глаз и отвернулся к проходу. Я смотрел прямо перед собой и ждал, стараясь держаться так, как держался знакомый ему Арсений Сухой.

За дверью повысили голоса. Кажется, там ссорились.

Сухого поставили караулить вход, а не подслушивать. Человек у стены тоже сохранял прежнюю позу и смотрел в проход, хотя голову чуть повернул к двери, чтобы лучше слышать, видимо.

Там были женский и мужской голоса. Женщину было разобрать труднее. Сквозь толстую дверь можно было понять едва половину слов, и смысл приходилось собирать по обрывкам. Она оправдывалась, говорила быстро и временами сбивалась. Мужчина отвечал гораздо громче. Один раз он отчетливо произнес «государь», потом заговорил о порядке в доме.

Слово «государь» меня уже не удивило. Я знал, что нахожусь при государевом дворе. Зато Сухой знал голос мужчины за дверью.

Я попытался понять, откуда знаю этот голос, и вспомнил другой коридор. Прежний Арсений стоял у стены среди служилых людей, а мимо шел невысокий бородатый мужчина. Сухой знал, что надо уступить ему дорогу и низко склонить голову. Тогда же я вспомнил имя: Иван Васильевич.

Я едва заметно выдохнул. После Богдана Бельского и государева двора Грозный сам напрашивался. Вот попал, так попал.

Женщина за дверью повысила голос. Прозвучало слово «царевич», потом она назвала Шереметевых. Мужчина резко перебил ее. Через несколько секунд кто-то упомянул Ивана.

И тут я вспомнил Репина. В детстве у картины с Иваном Грозным я что называется «завис». Больше всего меня тогда зацепило лицо царя.

Нас притащили в Третьяковку всем классом. Мне было лет одиннадцать или двенадцать. До Репина я успел устать и проголодаться. Заодно пришел к твердому убеждению, что взрослые придумали школьные экскурсии для того, чтобы дети учились терпению.