|
"Говорите за себя, тетушка, - решительно возразил Альберт. - Вы - Рудольштадт в душе, хотя в действительности происходите от Подебрадов. Но в моих жилах течет на несколько капель больше чешской крови и на несколько капель меньше крови иностранной. В родословном древе моей матери не было ни саксонцев, ни баварцев, ни пруссаков; она была чистой славянской расы. Вы, тетушка, по-видимому, не интересуетесь благородным происхождением, на которое не можете претендовать, а я, дорожа своим личным славным происхождением, могу сообщить вам, если вы не знаете, и напомнить вам, если вы забыли, что у Яна Жижки была дочь, которая вышла замуж за графа Прахалица, и что мать моя, будучи сама Прахалиц, - потомок по прямой женской линии Яна Жижки так точно, как вы, тетушка, - потомок Рудольштадтов". "Это бред, это заблуждение, Альберт...” "Нет, дорогая тетушка, это вам может подтвердить господин капеллан, человек правдивый, богобоязненный; у него в руках были дворянские грамоты, удостоверяющие это". "У меня? - вскричал капеллан, бледный как мертвец. "Вы можете в этом сознаться, не краснея перед господином аббатом, - с горькой иронией ответил Альберт. - Вы только исполнили свой долг католического священника и австрийского подданного, когда сожгли эти документы на следующий день после смерти моей матери". "Моя совесть повелела мне тогда сжечь их, но свидетелем этого был один господь, - проговорил капеллан, еще больше бледнея. - Граф Альберт, скажите, кто мог вам это открыть?” “Я уже сказал вам, господин капеллан: голос, говорящий громче, чем голос священника". “Что это за голос, Альберт? - спросила я, сильно заинтересованная. "Голос, говорящий во время сна", - ответил Альберт. “Но это ничего не объясняет, сын мой", - сказал граф Христиан задумчиво и грустно. “Голос крови, отец мой! - ответил Альберт тоном, заставившим всех нас вздрогнуть. “О боже мой! - воскликнул дядя, молитвенно сложив руки. - Опять те же сны, опять та же игра больного воображения, которые когда-то так терзали его бедную мать. - И, наклонившись к тетушке, он тихо прибавил: - Должно быть, во время своей болезни она обо всем этом говорила при ребенке, и, очевидно, это запечатлелось в его детском мозгу". “Это невозможно, братец, - ответила канонисса, - Альберту не было и трех лет, когда он потерял мать". "Вероятнее всего, - вполголоса заговорил капеллан, - что в доме могло сохраниться что-нибудь из тех проклятых еретических писаний, полных лжи и безбожия, которые она хранила в силу семейных традиций. Тем не менее перед смертью у нее хватило нравственных сил пожертвовать ими". "Нет, от них ничего не сохранилось, - проговорил Альберт, не пропустивший ни одного слова, сказанного капелланом, несмотря на то, что тот говорил очень тихо, а молодой граф, возбужденно прохаживавшийся по большой гостиной, в это время был на другом ее конце. - Вы сами прекрасно знаете, господин капеллан, что вы уничтожили все и что на следующий день после ее кончины вы все обыскали и перерыли в ее комнате". “Откуда ты все это взял, Альберт? - строго спросил граф Христиан. Какой вероломный или безрассудный слуга вздумал смутить твой юный ум, рассказав, несомненно в преувеличенном виде, об этих семейных событиях?" "Ни один из слуг мне этого не говорил, отец, клянусь моей верой и совестью". |
