Изменить размер шрифта - +
- Научи меня, что я должна делать. О высшая любовь!

Научи меня, что я должна любить! О высшее знание! Научи меня, чему я должна верить!”
     Предавшись молитве и размышлению, Консуэло не заметила, как пролетело время, и было уже далеко за полночь, когда, собираясь лечь в постель,

она выглянула в окно на залитую лунным светом окрестность. Горизонт, открывавшийся из ее окон, был неширок из-за надвинувшихся гор, но местность

была очень живописна. На дне узкой извилистой долины несся горный поток. Обрамлявшие долину холмы разной высоты, поросшие у подножья луговой

травой и замыкавшие горизонт, в нескольких местах как бы расступались, образуя ущелья, сквозь которые виднелись другие ущелья и другие горы,

более крутые, сплошь покрытые темными елями. Позади этих печальных, суровых гор светила луна на ущербе, но вся окрестность с вечнозелеными

хвойными лесами, и воды потока, бегущего в крутых берегах, и скалы, поросшие мхом и плющом, - все было погружено во мрак.
     Сравнивая эту местность со всеми теми, по которым она проходила во времена своего детства, Консуэло вдруг подумала (эта мысль не приходила

ей в голову прежде), что природа, которая была сейчас перед ее глазами, не представляет для нее ничего нового - потому ли, что она когда-то

бывала в этой части Богемии, или потому, что эти места были чрезвычайно похожи на что-то виденное ею раньше.
     “Мы с матерью столько странствовали, что нет ничего удивительного, если я уже и бывала здесь, - думала она. - У меня сохранилось ясное

воспоминание о Дрездене и о Вене. Вполне возможно, что, направляясь из одной столицы в другую, мы проходили и через Богемию. Что, если нас

приютили тогда в одном из сараев именно этого замка, где теперь меня принимают, как важную синьору; что, если в ту пору нам за наше пение

подавали кусок хлеба в тех самых хижинах, у дверей которых Зденко протягивает теперь руку, распевая свои старинные песни? В сущности, этот

Зденко, хоть он и потерял человеческий облик, - бродячий артист, мой собрат и ровня". В эту минуту взгляд ее упал на Шрекенштейн, вершина

которого поднималась над более близкими горами, и ей показалось, будто это зловещее место окружено красноватым светом, слегка окрашивавшим и

прозрачную лазурь неба. Она стала пристально смотреть туда и увидела, что этот неясный отблеск, то потухая, то разгораясь, стал наконец таким

отчетливым и ярким, что его уже никак нельзя было принять за обман чувств. Быть может, там нашли себе временное убежище бродячие цыгане или

разбойники? Одно было несомненно: в эту минуту на Шрекенштейне были живые люди. Консуэло после своей наивной горячей молитвы богу истины совсем

не склонна была верить в присутствие фантастических зловредных существ, которыми народная молва населяла скалу Ужаса. Не мог ли Зденко развести

там костер, чтобы согреться от ночного холода? А если это действительно был Зденко, то не пылают ли в эту минуту сухие сучья леса для того,

чтобы отогреть Альберта? Люди не раз видали этот свет на Шрекенштейне. О нем всегда говорили с ужасом, приписывая его появление чему-то

сверхъестественному. Тысячу раз твердили, что этот свет исходит из заколдованного ствола дуба Жижки. Но Гусит уже не существует - он валяется на

дне оврага, а красный свет по-прежнему мерцает на вершине горы. "Как может этот таинственный маяк, - спрашивала себя Консуэло, - не направить

поиски к вероятному убежищу Альберта?”
     "Ох, эта апатия набожных душ! - подумала Консуэло. - Что это - благодеяние провидения или немощность слабых натур?" Она тут же спросила

себя: хватило ли бы у нее мужества пойти одной в этот час на Шрекенштейн? И решила, что, побуждаемая милосердием, конечно, сделала бы это.
Быстрый переход