Садовница ваша выкормит ее, а позже вы воспитаете ее
в духе веры и добродетели. Мать воспитала бы дьявола для ада, а вы сделаете из нее ангела для рая!
- Ты вертишь мной как хочешь, - взволнованно проговорил растроганный каноник и покорно принял ребенка, которого его любимец положил ему на
колени. - Ну, хорошо, завтра же утром окрестим Анджелу, ты будешь ее крестным... Не уйди отсюда Бригита, мы заставили бы ее быть твоей кумой и
потешились бы над ее злобой. Позвони, пусть приведут кормилицу, и да свершится все по воле божьей. Что же касается кошелька, оставленного
Кориллой (ого! пятьдесят венецианских цехинов)... нам он ни к чему. Я беру на себя все теперешние и будущие расходы на ребенка, если его не
потребуют обратно. Возьми эти золотые: ты вполне их заслужил за свою удивительную доброту и великодушие.
- Золотые в уплату за доброе сердце! - закричала Консуэло, с отвращением отталкивая кошелек. - Да еще золотые Кориллы, полученные ценою лжи
и, быть может, распутства! Ах, господин каноник, даже вид их мне омерзителен! Раздайте их бедным; это принесет счастье нашей бедняжке Анджеле.
Глава 81
Быть может впервые в жизни каноник плохо спал эту ночь. Он испытывал странное беспокойство и возбуждение. Голова его была полна аккордов
мелодий и модуляций, поминутно обрывавшихся вместе с чутким сном; просыпаясь, он каждый раз стремился, помимо воли и даже с какой-то досадой,
снова поймать эти звуки, снова связать их, но это ему не удавалось. Он запомнил наиболее яркие фразы, пропетые Консуэло, они звучали в его
голове, отдавались в диафрагме; и вдруг на самом красивом месте музыкальная нить обрывалась, - он сто раз мысленно пытался ее восстановить и
никак не мог припомнить ни единой ноты. Утомленный этим воображаемым пением, он тщетно силился избавиться от него, но оно все звучало в его
ушах, и ему даже чудилось, будто в такт с ним колеблется и пламя камина на пурпуровом атласе постельных занавесок. Легкий треск горящих поленьев
тоже как будто порывался повторять эти проклятые фразы, но конец их продолжал оставаться непроницаемой тайной для утомленного мозга каноника.
Ему все казалось, что, вспомни он хоть один отрывок целиком, - и он избавится от навязчивых воспоминаний. Но уж так устроена музыкальная память:
она мучает и донимает нас, пока мы не насытим ее тем, чего она жаждет.
Никогда музыка не производила такого сильного впечатления на каноника, хотя всю свою жизнь он был страстным ее любителем. Никогда ни один
человеческий голос не волновал его душу так, как голос Консуэло. Никогда облик человека, его разговор и манеры не казались ему исполненными
такого обаяния, какое исходило на протяжении этих полутора суток от лица, слов и осанки Консуэло. Догадывался каноник о том, что мнимый Бертони
женщина или нет? И да - и нет. Как это объяснить? Надо сказать, что мысли пятидесятилетнего каноника были так же чисты, как его нравы, а нравы -
целомудренны, как у юной девушки. В этом отношении наш каноник был святой человек. Таким был он всегда, и самое удивительное то, что, будучи
незаконным сыном развратнейшего из всех известных истории королей, он почти без труда соблюдал обет целомудрия. Флегматичный от природы, - мы
называем теперь такие натуры бесстрастными, - он был воспитан в соответствии с нормами поведения, предписанными каноникам, и так обожал
благоденствие и спокойствие, так мало был приспособлен к тайной борьбе, на которую толкают грубые страсти и тщеславие духовных лиц, - короче
говоря, так жаждал покоя и счастья, что его главным и единственным принципом в жизни было жертвовать всем ради спокойного пользования
бенефицием: любовью, дружбой, честолюбием, энтузиазмом и, если понадобится, то и добродетелью. |