|
Снова заговорил он о своей любви, и снова ответом на его слова было то же молчание, та же рассеянность; только когда он пытался обнять и поцеловать ее, она неизменно отталкивала его, но это делалось инстинктивно, - для гнева у нее не было сил. Когда гондола причалила, Дзустиньяни попытался еще на минуту удержать Консуэло, все надеясь добиться от нее хоть одного обнадеживающего слова. - Простите, господин граф, - наконец проговорила она кротко, но равнодушно. - У меня ужасная слабость; я плохо вас слушала, но поняла все. Да, я прекрасно вас поняла. Дайте мне ночь на размышление, дайте мне прийти в себя! А завтра, да... завтра я вам отвечу откровенно. - Завтра! Консуэло, дорогая! Ах, это целая вечность! Но я готов покориться, если вы позволите мне надеяться, что по крайней мере ваша дружба... - О да! да! Вы можете надеяться, - странным тоном ответила Консуэло, выходя на берег. - Но не идите за мной, - прибавила она, повелительным жестом указывая ему на гондолу, - иначе вам не на что будет надеяться. Стыд и негодование вернули ей силы, но то был нервный, лихорадочный подъем, вылившийся, когда она стала подниматься по лестнице, в ужаснейший, язвительный смех. - Вы очень веселы, Консуэло! - послышался в темноте голос, при звуке которого она едва не лишилась сознания. - Поздравляю вас с таким веселым расположением духа! - О да! - воскликнула она, с силой схватив Андзолето за руку и быстро поднимаясь с ним к себе в комнату. - Благодарю тебя, Андзолето, ты прав, поздравляя меня: я действительно весела, да, да, бесконечно весела! Андзолето, ожидая ее, уже успел зажечь лампу; и когда голубоватый свет упал на их измученные лица, они испугались друг друга. - Мы очень счастливы, не правда ли, Андзолето? - резко сказала она, горько усмехнувшись, и слезы так и потекли у нее из глаз. - Скажи, что ты думаешь о нашем счастье? - Я думаю, Консуэло, - ответил он с горестной усмешкой, хотя глаза его при этом оставались сухи, - что нам было не особенно легко на него согласиться, но что в конце концов мы с ним свыкнемся. - Мне кажется, ты прекрасно свыкся с будуаром Кориллы. - А ты, я нахожу, совершенно освоилась с гондолой господина графа. - Господина графа? Тебе, значит, было известно, Андзолето, что господин граф хочет сделать меня своей любовницей? - И чтобы не мешать тебе, моя милая, я скромно удалился. - Ах, ты знал это? И выбрал этот момент, чтоб меня бросить? - Разве я нехорошо поступил? Разве ты недовольна своей судьбой? Граф - великолепный любовник! Куда же было соперничать с ним несчастному, провалившемуся дебютанту! - Порпора был прав: вы низкий человек! Уйдите отсюда! Вы не стоите, чтобы я перед вами оправдывалась, и, мне кажется, я была бы осквернена вашим сожалением. Слышите? Уходите! Но, уходя, знайте, что вы можете дебютировать в Венеции и даже вернуться с Кориллой в Сан-Самуэле: никогда дочь моей матери не появится больше в этом гнусном балагане, величаемом театром!.. - Значит, дочь вашей матери, цыганки, будет изображать знатную даму на вилле Дзустиньяни, на берегу Бренты? Что ж, это блестящее существование, и я очень рад за вас! - О, моя дорогая матушка! - воскликнула Консуэло, бросаясь на колени около своей кровати и пряча лицо в одеяло, в свое время служившее смертным покрывалом цыганке. |
