Плетистые розы не так уж хороши с точки зрения производства кислорода. Зато – красивы, а Мори Пилар могла позволить себе нарушить правила. Не в деньгах же дело, всех не заработаешь и не потратишь. Дело во власти и влиянии, а на отсутствие этих факторов ей не приходилось жаловаться уже давно.

Так или иначе, розы полностью заплели стены внутреннего дворика, сложенные из чего-то, подозрительно напоминавшего натуральный известняк. Тихонько журчали струи фонтана. Искусно перенаправленные системой отражателей, лучи центрального светила падали, казалось, прямо из зенита. Пожилую даму в старомодном кресле свет и жар, казалось, не беспокоили вовсе. В самодисциплине ли было дело? В охладившем кровь возрасте? В простой привычке?

На миниатюрном столике по правую руку от женщины наблюдались две крохотные круглые чашечки белого, почти прозрачного фарфора, и богато инкрустированная шкатулка размером чуть побольше ладони, старая даже на вид. Ещё один столик, побольше, стоял между креслом хозяйки и деревянным раскладным, установленным напротив.

Остановившись в нескольких шагах от гостевого кресла, Лана склонила голову и негромко произнесла:

– Госпожа Мори.

С минуту не происходило вообще ничего. Потом начавшие уже сморщиваться губы Мори Пилар сложились в снисходительную улыбку:

– Ты удивляешь меня, Катрина. Как всегда.

Голова Ланы поднялась:

– Пилар.

– Так-то лучше. Я вижу, – небрежный кивок в сторону не решающегося дышать Силвы, – ты соблюла формальности в той степени, в какой тебе это позволил мой нетерпеливый сын.

– Я уважаю тебя и твои правила, Пилар. Переодеться мне и капитану Альберто Силве, – Лана как можно незаметнее ткнула Шрама локтем в бок и тот, очнувшись, расшаркался со всем возможным изяществом, – действительно не позволили.

– Люди, как правило, приходят ко мне с деньгами и могуществом, охваченные жаждой ещё большего могущества и ещё больших денег. И только ты неизменно приходишь с уважением. И жаждой знаний, не так ли?

– Деньги и могущество я добуду себе сама. Нет ничего сложного в том, чтобы заставить окружающих поделиться ими. Твоими же знаниями не поделится никто, кроме тебя. И уважение – самое малое, чем я могу заплатить за их получение. Однако сегодня мы встретились не потому, что ты желаешь одарить меня знанием, не так ли?

– Так. Или почти так. Дону Альберто вряд ли будет интересна наша беседа, и…

– Если госпожа Мори позволит, – вклинился Альберто Силва, прикинувший, что терять ему нечего, а профит может и выгореть, – я много слышал о часовне Богоматери Скорбящей, возведённой на платформе Мори. Разумеется, всем известно, что посторонние внутрь не допускаются, но, возможно, мне разрешат хотя бы снаружи…

Мори Пилар благосклонно улыбнулась:

– Спутник Катрины Галлахер не может считаться совсем уж посторонним. Вас проводят, капитан.

Минуту спустя, когда сопровождаемый кем-то из служащих Силва растворился среди зелени, она резко посерьезнела.

– Где ты их берёшь?

– Кого? – приподняла брови Лана.

– Мужчин, знающих свое место.

– Это просто, Пилар. Я всего лишь оставляю рядом с собой только те места, которые меня устраивают. Выбор мужчин – занять их или нет.

Что-то окончательно решившая для себя Пилар выпростала перевитую венами ладонь из широкого рукава угольно-чёрного одеяния, небрежно смахнула крышку со шкатулки и извлекла из неё – сердце Ланы отчётливо стукнулось о рёбра – старую, потрёпанную колоду.

– Присаживайся, Катрина.