В абсолютной и (что гораздо хуже!) непривычной растерянности она сделала несколько шагов вперед. Сделала – и споткнулась на ровном месте. Резко, рывком, словно неведомый иллюзионист взмахнул в свете софитов полой шитого золотом атласного плаща, перед ней возникло аббатство.

Возникло именно там, где ему и полагалось быть по логике вещей. Замшелые стены. Ворота, окованные тронутым ржавчиной железом. Отражающийся в озерной глади шпиль базилики. Всё без исключения пребывало на своих законных местах. Правда, несколько смущала пасмурная серость, решительно не соответствующая ясному раннему вечеру, окружавшему её только что…

Два шага назад – Лана слегка попятилась от неожиданности – и монастырь исчез. Пустой берег. Берег, на котором никто и никогда не строил даже хижину углежога. Солнце, привычно, как рваное одеяло, натягивающее на себя верхушки деревьев. Утомлённые холмы. И больше ничего.

Два шага вперед… вот он, голубчик! Серая хмарь – и невредимые, находящиеся на своём законном месте, стены. Ах, как интересно!

Лана, начавшая уже соображать, что к чему, снова отступила и проделала нехитрую манипуляцию, отключающую программную начинку линз. И тут же монастырь возник, словно бы ниоткуда.

Вот, значит, как. Поле, подавляющее электронные средства наблюдения. На планете, которая даже до пара не добралась. Ну-ну.

«Эх, Диксон, Диксон… четверть часа! Мы разминулись только на четверть часа, и эти пятнадцать, в пределе – двадцать минут навсегда лягут на чашу моих личных весов. Чашу с надписью „не успела“. Даже умирая, ты задал вектор. Даже мёртвый, ты привёл того, кого надо, туда, куда следует. Спасибо, Диксон. Прости за руку. И за то, что не похоронила тебя по всем правилам, прости тоже. Уверена, ты знаешь: тогда у меня не было выбора. И о заказанной и оплаченной заупокойной мессе ты тоже знаешь. Я сделала всё, что могла – на том этапе.

Но если мне хоть сколько-нибудь повезёт, твоя отрубленная рука вышибет немало зубов и вытащит из трясины порядочно людей. Я не верну тебя к жизни, но за смерть отомщу. Да, решая собственные задачи, но это лучше, чем ничего. Ты достоин мести».

Кивнув своим мыслям, Лана снова шагнула к озеру. Стены, ворота, шпиль, отражающийся в водной глади и вдруг – темнота…

– Жива?

Мужской голос, доносящийся откуда-то сверху, выдаёт нетерпение говорящего. Нетерпение и, пожалуй, недовольство. Открывать глаза явно не следует.

– Жива.

Второй определённо моложе. Первому на основании голоса Лана дала бы лет тридцать – тридцать пять, первому хорошо если двадцать с хвостиком. Ощупывает её младший. Да как ощупывает-то! Эх, если бы не необходимость притворяться обморочной курицей, летел бы ты сейчас!

– Ну, вот и хорошо, – старший спокоен и рассудителен. – Ещё подколем для порядка, чтобы по дороге рыпаться не начала, и понесём.

«Подколем»? Ах ты… чем же это меня так… комбинация полей, что ли? А почему в первый раз не сработало?

– А ничего так, повезло начальству… – ещё один молокосос завистливо вздыхает. – Слышь, а может я её сейчас того… оприходую по-быстрому? Ну обидно же, когда ещё она к курсантам попадёт! Ты-то полакомишься!

– Я тебя сейчас самого оприходую, – обещает старший негромко, но так веско, что сомневаться не приходится: оприходует. Обязательно. Сначала по голове, а потом уж как получится… стоп. «К курсантам»?!!

Забыв об осторожности, Лана слегка приоткрыла один глаз. Зря, в общем-то: дрожание ресниц было замечено, к шее, под разраженное «Спать, спать!» старшего прижался шприц-тюбик, и мир снова померк.