Вот ведь паскудство. Стол не сдвинуть, две ножки из четырех — вообще с корнями, росли тут когда-то, столешницу из плоского камня на них Милка позже приспособила. Как же нам эту грелку подвинуть-то?.. Впрочем — зачем именно грелку… Лавка, хвала аллаху, к полу не приколочена. И, ежели гора не желает идти к Магомету…

У стены было почти прохладно — по сравнению с тем, что творилось в центре комнаты. Упираясь подошвами в деревянный пол до мокрого скрипа и орудуя прикостерным шестом, как рычагом, Милка сдвинула лавку с пришельцем к столу. Действовала с перепугу она довольно грубо, но Вежливый даже не пошевелился. Потерял сознание? Может быть, вообще уже… В таких случаях, кажется, меряют температуру, щупают пульс и смотрят зрачок…

Кожа у него горячая. По человеческим понятиям — даже очень, градусник наверняка бы зашкалило. Да только вот для него подобная температура может означать как лихорадочный жар, так и летальную степень переохлаждения. И с точно такой же вероятностью может не означать ровным счётом ничего. А где у него можно пощупать пульс — и вообще непонятно. Зрачок. Ага…

Милка оттянула пальцами голубоватое веко.

И растерялась, столкнувшись с десятком своих отражений в зеркальных фасетках.

— От-вянь… — пробормотал он сонно. И ещё что-то, но уже по-своему. Красивый у них язык. Мелодичный. Даже ругательства звучат, словно песня. Засыпает. Вот ведь зараза!.. Засыпает. Все замерзающие сначала засыпают, а уже потом…

— Э-э, нет, вот поспать-то я тебе как раз и не дам!

Дёрнула за плечи. Безрезультатно. Дёрнула еще раз, изо всех сил. Затормошила. Вежливый вяло трепыхнулся, взмахнул длинной рукой, задел Милку по касательной.

На спящих, выходит, вежливость не распространяется. Разве что — когда спят они зубами к стенке…

Но это Милка уже позднее подумала. Когда дыхание восстановила и от пола себя отскребла. Ничего себе — отмахнулся… Хороший у дяди костюмчик. И батареечки в нём хорошие. Сильные такие батареечки.

Боль неожиданно помогла.

Разозлила.

Ах ты, мразь!.. Тебе, понимаешь… а ты, понимаешь!.. Все, короче! Мы теперь ученые, понимаешь!..

Подходить к опасной зоне с пустыми руками не стала. Дураков нет. Сторонкой, косясь опасливо, обошла раскинутые на полу длинные ноги и с верхней настенной полки выдернула аптечку. После недолгого копошения среди выдохшихся пузырьков и таблеточных облаток выудила катушку пожелтевшего лейкопластыря. Хорошую такую катушку, метров на двадцать. Поставила аптечку на место, а из-за пакета с растворимыми кашами вытащила пластиковую бутыль почти не разбавленного медицинского спирта. Отвинтила, сделала глоток — для храбрости.

Так, а теперь только бы он не дёрнулся…

Милка аккуратненько замотала липкой лентой заброшенные за голову руки, мимоходом отметив странную форму кисти и лишние суставы на пальцах. А сразу и не заметно… Затянула, перехватила под лавкой, прибинтовывая руки к туловищу, потом принялась за ноги. С ними было сложнее — лавки не хватило. И Милка просто перевязала их у колен остатками пластыря.

И принялась за сапоги.

Минут десять провозилась в поисках застежки, прежде чем поняла, что тут совсем иной принцип и сумела отлепить странную полуживую обувку.

И тут её ждало настоящее потрясение.

Нога у него была совершенно обычная.

Никаких тебе копыт или там перепонок между пальцами, к наличию которых Милка себя внутренне уже подготовила. Самая что ни на есть стандартная, вполне себе человеческая нога, разве что очень крупная и пальцы все одинаковые. С лодыжками и пяткой, всё как полагается. Даже волосатая. Интересно, а это что — не считается у них атавизмом и варварством?..

Тут пришлось выйти подышать — в комнате нагрелось градусов под девяносто, у Милки кружилась голова, да и в висках начало постукивать как-то особенно громко.