– А чего ты ожидала? Санкция инкриминируемой ему статьи предусматривает именно такой срок наказания, – Вениамин наконец справился с пуговицами на сорочке.

– Как ты можешь так спокойно об этом говорить? – Тамара вытерла платком накатившую слезу.

– А что я могу сделать? Отменить приговор или изменить твоего сына?

– Он, между прочим, и твой сын…

– В некотором смысле да. Что ты сказала?

– Никита – твой сын. Через месяц после того, как тебя арестовали, я узнала, что беременна. Никита – твой сын.

– Почему же его воспитывал мой брат, а не я?

– А что мне было делать? Тебя осудили, рожать без мужа мне бы родители не позволили. Пришлось выйти замуж за твоего брата.

– В том, что ты не получила воспитания в институте благородных девиц, как это было у декабристских жен, я убедился сразу, как только ты выскочила замуж за Иннокентия. Тамара, я вышел на свободу через три года! Неужели тогда нельзя было исправить то, что натворила?

– Прости, Веня, я боялась. И потом, ты после освобождения стал совсем другим, чужим что ли… То ли карты эти тебя испортили, то ли тюрьма…

– А как я должен был относиться к тебе после того, как ты наставила мне рога с моим же братом? А может, ты вспомнишь, по какой причине я оказался в местах не столь отдаленных? Впрочем, я не хочу сейчас об этом говорить. Все быльем поросло…

– Веня, помоги Никите, пожалуйста! Я тебя умоляю, я не представляю, как он там…

– Ты знаешь, Тамара, и в тюрьме люди живут… если вести себя по-человечески…

– Разве ты не хочешь помочь своему сыну, попавшему в беду?

– Не хочу! Во-первых, потому что, может быть, это шанс для него стать человеком, а не так – оставаться на воле дерьмом в проруби. Во-вторых, то, что ты мне сейчас сказала, – ничего не меняет: он не мой сын, он – сын того, кто его воспитал. У тебя нет сердца. Сделав меня несчастным, ты хочешь причинить боль еще одному человеку – моему брату? Он-то чем виноват? В конце концов, что случилось, то случилось. И не надо ничего менять. Я в течение последних трех лет попытался как-то воздействовать на твоего сына, но тщетно. Он вырос с черной и черствой душой. И вполне возможно, что получилось это из-за лжи, в которую ты нас всех втравила. Так что извини, но помогать я Никите не буду. И не вздумай говорить что-либо Иннокентию. Впрочем, мне кажется, он и сам всю жизнь догадывается обо всем.

– Должно быть, ты прав… Время пришло рассчитываться за грехи… Прости за беспокойство, – женщина сняла с плеч наброшенный ситцевый платок, какое-то время еще потеребила его в руках, но потом встала и молча вышла вон.

Прошло неполных четыре года. В канун длительного свидания с родными Марина никак не могла уснуть. За окном выл январский ветер, бушевала лютая метель, и одинокий длинноногий фонарь, качаясь из стороны в сторону, едва освещал заснеженный квадратный периметр перед столовой женской колонии общего режима. Марина, кутаясь в пуховый платок и замерзая на нарах, не пыталась открутить пленку назад, чтобы исправить то, что случилось, вспоминая парализовавший ее мысли страх весной 1988 года.

Тяжесть вины, с которой теперь ей придется уживаться всю оставшуюся жизнь, не замолить ни в какой церкви. И, пожалуй, к этой страшной тяжести она уже привыкла. Теперь пугало другое: как рассказать дочери обо всем, что случилось, ведь она еще мала, чтобы понять и не отвернуться от матери… Поначалу бабушка с дедушкой говорили девочке, что ее мама в больнице, так обычно детям говорят, но строить отношения с дочерью на вранье Марине было не по нутру, и она настояла на том, чтобы родители объяснила Оксанке, что ее мать пребывает в колонии.