Уайлд встал над туалетным столиком Хельды, разглядывая расставленные на нем принадлежности, и выбрал расческу с костяной ручкой, решив, что это лучше всего заменит «фомку». Он положил ее в карман и выключил свет. Потом открыл окно. Уличный холод ударил ему в лицо, словно мокрое полотнище, в глаза хлестнул снег, который тут же забился ему за воротник. Он вдохнул полные легкие ледяного воздуха. Выглянув наружу, увидел выступ, тянувшийся по стене чуть ниже подоконника. На вид он был примерно девять дюймов в ширину. Уайлд плотнее запахнул шубу, достал из кармана варежки и натянул их на пальцы.

— Мистер Уайлд, — не унимался Ульф. — Не надо делать глупостей. Я знаю, что в комнате нет оружия. Я уже отпер дверь. Открывайте ее и медленно выходите с поднятыми руками. Если вы этого не сделаете, я войду сам и начну стрелять.

Уайлд сел на подоконник и спустил ноги вниз, пока они не достали до выступа. Снег лежал на нем толщиной в несколько дюймов, и ботинки скользили по неровной поверхности. Зато ветер уже стих, и снежинки медленно и плавно падали в пустоту, плотно окутывая город, заглушая даже звонки трамваев, проезжавших в восьмидесяти футах ниже его ног. Он аккуратно прикрыл окно, распластался вдоль стены и шаг за шагом, шаркая и пятясь вбок, начал свое путешествие по выступу.

Ему без большого труда удавалось держать равновесие, но проблема с морозом с каждой минутой становилась все острее. На нем не было теплой обуви, и его ноги быстро начали деревенеть, а руки и запястья горели так, словно их держали над открытым пламенем. Он двигался слишком медленно, и время работало против него. Его окружало глубокое молчание, но скоро из покинутой им комнаты донесся глухой удар, словно Ульф пытался открыть дверь плечом. Само по себе это было не так уж плохо: больше всего Уайлд боялся, что Ульф бросит свои попытки прорваться через баррикаду и отправится в соседнюю комнату, чтобы посмотреть в окно и проверить, нет ли кого-нибудь на выступе. Во всей этой ситуации его радовало только одно — Ульф не послал за подкреплением, и никто не прибежал на шум выстрелов. Это доказывало, что в здании больше нет людей.

Его пальцы нащупали выступ подоконника в соседней комнате. Пройдя еще немного вдоль стены, он как можно плотнее вжался правым плечом в мерзлый бетон и медленно повернулся лицом к стеклу. Холод проникал уже под меховую шубу, омертвение поднималось все выше к бедрам, превращая ноги в бесполезный и тяжелый груз. Он осторожно достал из кармана костяную расческу, сжал ее как можно крепче и ударил рукояткой в толстое стекло. С таким же успехом он мог бы бить в него рукой. Он попробовал снова, постаравшись на этот раз размахнуться как можно дальше, с риском свалиться вниз, но почувствовал, что ему не удается сконцентрировать в ударе свою обычную силу, потому что большая ее часть требовалась ему в ногах, чтобы удержаться на карнизе. Однако на этот раз стекло треснуло. Уайлд снова взмахнул рукой, расческа от удара дрогнула у него в руке, сильная волна отдачи прошла сверху донизу через его тело, спустившись в ноги, и он поскользнулся. Левый ботинок поехал по утоптанному снегу, он потерял равновесие, сорвался одной ногой с выступа, удержался в последний момент, буквально влип в стену, обливаясь холодным потом; его брюшные мышцы готовы были лопнуть от напряжения. Пальцы разжались, и расческа полетела, кувыркаясь, в ночную темноту. Уайлд обнаружил, что стоит на коленях, приклеившись губами к каменной стене.

Он выправил положение, медленно подтащив к себе левую ногу. У него болели мускулы, а в паху ныло так, словно он провел всю ночь в гареме. Внешнее стекло было разбито, но внутреннее осталось целым. Он вздохнул и начал развязывать шнурки. Ему казалось, что он стоит на выступе уже не меньше часа, хотя на самом деле прошло всего несколько минут. Он снял левый ботинок. Его ступня, казалось, уже окончательно онемела от холода, но когда он поставил ее, босую и обтянутую одним носком, на заснеженный карниз, по телу прошла судорожная дрожь.