Погром, учиненный Волшебным Копытцем, нанес ущерб не кому-то, а самому правителю города. Дакару это грозило отнюдь не шуточными последствиями.

Судейскую палату освещала единственная свеча. Подиум, предназначенный для лорда-мэра и судейских, грозно нависал над скамьей подсудимых. Мраморный подиум украшала затейливая резьба. Он покоился на желобчатых опорах и руках горбатых кариатид. У всех кариатид были страдальческие позы, будто их вытащили из самых жутких и мрачных ям Ситэра и заставили служить джелотскому правосудию. Пахло воском, пергаментом и сухими лимонными корками. К ним примешивался терпкий запах шандианских пряностей. Только так можно было заглушить зловоние, исходящее от обвиняемых. Мало того что не все они могли похвастаться телесной чистотой; соломенные матрасы в их камерах насквозь пропитались крысиной мочой. За скамьей подсудимых, у стены, располагались дощатые скамейки для публики. Там, опрятно одетые и в начищенных сапогах, сидели истцы, а также жены, родственники и наиболее преданные друзья обвиняемых. Все пребывали в тягостном, напряженном молчании. Приходили и просто любопытные, но те старались не привлекать к себе внимания. Словоохотливый надзиратель рассказал Дакару, как однажды в судейской палате осмелился заночевать какой-то бродяга. Наутро его обнаружили, тут же судили, признали виновным в оскорблении правосудия и вынесли приговор: отрубить все пальцы на руках.

Тюремщик поведал ему, что отсечение головы считается у них милосердным приговором. К числу суровых относились четвертование, а также колесование с последующим сожжением заживо. Дакар топтался на месте, чтобы хоть как-то ослабить хватку кандалов. Ему было особенно тяжело. Страдало не только тело; развитая магическая восприимчивость наполняла сознание картинами чужой боли и кровавых страданий.

Погруженный в свои беды, Дакар не очень-то разглядывал сидевших на скамьях для публики. Владельца развороченной телеги он заметил: тот и сейчас был зол. На своих недавних попутчиков Безумный Пророк почему-то не обратил внимания.

Магистр Халирон явился в судейскую палату во всем великолепии, подобающем первому менестрелю Этеры. Он облачился в малиново-красную мантию, накинув ее на черный муаровый камзол с подкладкой шафранового цвета. Она приглушенно мерцала в сумраке зала, словно свет далекого факела. Халирон надел и запонки с топазами, и золотую ленту. Своим нарядом он весьма едко передразнивал лорда-мэра, чьими официальными цветами также были черный и золотой. Медлир оделся скромно: камзол из коричневого сукна и неброская заколка, скреплявшая воротник.

С городской башни долетел приглушенный звон колоколов, отбивавших время. Измученному и раздраженному Дакару предстояло выдержать еще одну пытку — церемонию появления городского главы. Он предчувствовал, что увидит пышное и до предела абсурдное зрелище. Интуиция не подвела Безумного Пророка. Даже коронация верховного короля не проходила с такой помпезностью.

Двери судейской палаты шумно распахнулись, и сейчас же по обе стороны от них застыли, склонив головы, слуги в ливреях, отороченных соболем. Из дверей появились две шеренги гвардейцев в черных доспехах и с алебардами в руках. За ними двигались пажи, раскатывая длинную ковровую дорожку с золотистыми кромками. С каждого ярда дорожки глядел геральдический лев, держащий в пасти змею. Следом за пажами шла девушка в юбке с фижмами. Низ юбки представлял настоящий водопад затейливых кружев. Девушка несла большую корзину с оранжерейными розами, которые она изящно бросала по обе стороны дорожки.

За девушкой семенила целая орава стряпчих в суконных камзолах с подбоем из куньего меха. Их сопровождали помощники, несшие письменные принадлежности и свитки пергамента, перевитые желтыми ленточками.