Он с трудом поднялся и похромал в спальню, а через несколько минут появился снова – с неизменным бумажным кульком в руке.

– Возьмите конфетку.

– Спасибо.

– Жалко, что мой брат не мышь. От него могло бы получиться замечательное потомство. Великолепный экземпляр! Гомо наполеонус. Чертова латынь. Всегда и во всем первый. Даже в школе. А вот женился неудачно. Что его и погубило. Ему бы взять в жены ровню, чтобы умела постоять за себя. "Да, Фредерик… Нет, Фредерик…" Теперь я испытываю к нему жалость. В могилу не возьмешь больше шести футов фабрики.

– Мне тоже жаль его, – сказала Корделия.

– Я всегда говорил: нечего суетиться. Болезнь преклонного возраста. Вынь да положь им истину – раз и навсегда. Детский лепет. Только избавишься от одной догмы, тут же другая – прыг на ее место! Дайте нам доказательства! Элементарный эгоизм! Что человек ищет в религии? Свое бесценное "я". Докажите, что я буду жить после смерти! – Прайди прожевал пищу и многозначительно вздернул брови. – Всем нам хочется жить вечно – так или иначе. Мне тоже. Семьдесят лет – малость! Казалось бы, если Господь вдохнул в нас искру Божию, пусть самую наикрошечную, он не может дать ей угаснуть. Не могу сказать, что меня удовлетворяет такая версия, однако в ней есть что-то утешительное. Во всем есть промысел Божий. Эти вечные дебаты между Фредериком и Слейни-Смитом – куда они привели? Одного – под поезд, а другого – в нравственный тупик. Кто уверен в своей правоте – не спорит. Кто спорит – не уверен в своей правоте. Вы любили Брука?

Она взметнула удивленный взгляд и тотчас отвернулась.

– Не знаю. Не уверена.

– Брук был хороший парень. Когда он женился на Маргарет, я сказал себе: "Два сапога пара". Вы – совсем другое дело. Я сразу, как только увидел вас, сказал Фредерику: "Ты хочешь скрестить цветущий май с дождливым сентябрем". Ему это не понравилось.

– Брук всегда был добр ко мне. Великодушен и внимателен. Я была к нему очень привязана.

– У вас с собой то стихотворение, о котором вы говорили?

Корделия протянула ему смятые листки. Дядя Прайди прочел и некоторое время сидел молча, разглаживая их худыми, костлявыми руками.

– Не стоит его сейчас публиковать.

– Я рада, что вы того же мнения.

– Возможно, оно не лишено художественных достоинств, я не разбираюсь. Но очень зло, мстительно. Попробуйте через двадцать лет. Брук не постареет.

Снова молчание. Странная мысль. Брук не постареет… Прайди подвинул кулек.

– У меня полно ваших денег. Девяносто фунтов с лишним. Люди сошли с ума – разбирают мою книгу. Наверняка половина не читает.

– Прайди, мне не нужны деньги. Это ваша книга. Это был заем, а не помещение капитала.

– В следующем месяце я поеду домой в Манчестер. На некоторое время.

– В Гроув-Холл?

– Я задумал монографию о крысах. Там спокойнее, не так часто придется ездить по приемам. Да и климат лучше. В Лондоне слишком сухо. Немного сырости не повредит.

Он ненадолго задумался.

– Наверное, это к лучшему, – сказала Корделия. – Думаю, вам там будут рады.

По тому, как она построила фразу, можно было заключить, что сама она не собирается возвращаться, но Прайди никак не выразил своего отношения. Может быть, даже не заметил. Хотя с дядей Прайди никогда нельзя точно сказать, что он заметил, а что – нет. После этого разговора Корделии почему-то стало легче. Как будто что-то прояснилось, распутались какие-то узлы, которые она не могла одолеть в одиночку.