– Не прикасайся к ней! – выкрикнула Анна.

Рука Крэддока дернулась, застыла в воздухе над волосами Риз, потом опустилась вниз, повиснув вдоль его худого тела.

И что-то изменилось. В темном коридоре Джуд не видел лица Крэддока, но ему показалось, что он различил какое-то почти неуловимое движение тела, перемену в осанке, в наклоне головы, в постановке ног. Так человек готовится к тому, чтобы схватить змею.

Затем Крэддок снова обратился к Риз, но глаз от Анны не отвел:

– Иди к себе, маленькая. Взрослым надо поговорить.

Наступает ночь – время для взрослых, не для детей.

Риз посмотрела через коридор на Анну и на мать. Анна ответила на ее взгляд едва заметным кивком.

– Иди, Риз, – успокоила она девочку. – У нас взрослый разговор.

Голова Риз скрылась в комнате, дверь захлопнулась. Почти сразу послышался приглушенный стенами рев музыки: артиллерия ударников, визг гитарных струн – или сходящего с рельсов поезда, – а следом ликующие детские голоса, орущие в некоем подобии гармонии. Да это римейк его собственной песни – «Поставь себя на свое место»

Крэддока перекосило при первых же нотах, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

– Опять он, – прошипел старик себе под нос.

Крэддок направился от своей комнаты к площадке, где стояли его приемные дочери, и Джуда поразил один странный эффект. Через широкое окно на фронтоне дома на лестницу падали лучи угасающего заката. Когда Крэддок приблизился к дочерям, его лицо оказалось на свету: проявились тонкие черты, стали видны высокие скулы, глубокие складки вокруг рта. А вот линзы очков, наоборот, потемнели и спрятали его глаза за кружками непроницаемой черноты.

Старик заговорил, обращаясь к Анне:

– С тех пор как ты уехала от того человека, ты сама не своя. Не знаю, что на тебя нашло, дорогая моя Анна. У тебя бывали тяжелые времена – кому, как не мне, знать об этом? Но этот Койн словно включил твою депрессию и повернул ручку громкости до упора. Теперь она кричит так громко, что ты не слышишь за нею меня, когда я пытаюсь утешить и успокоить тебя. Видеть не могу, как ты несчастна и растеряна!

– Я не растеряна, и я не твоя дорогая. Повторяю, если подойдешь ко мне ближе чем на четыре фута, пеняй на себя!

– Десять минут, папочка! – попросила Джессика.

Нетерпеливым взмахом руки Крэддок заставил ее замолчать.

Анна бросила взгляд на сестру, потом снова на Крэддока.

– Вы оба сильно ошибаетесь, если думаете, будто удержите меня силой.

– Никто не собирается принуждать тебя, – мягко возразил Крэддок, делая шаг в сторону Анны – как раз мимо Джуда.

Изборожденное морщинами лицо было бледным, на восковой коже резко выделялись веснушки. Он не столько шагал, сколько волочил ноги, перекошенный каким-то дефектом позвоночника. После смерти он выглядел гораздо лучше.

– Ты думаешь, Койн пойдет тебе навстречу и сделает то, о чем ты попросишь? – продолжал Крэддок. – Если я правильно помню, ваши отношения закончились тем, что он вышвырнул твою задницу на улицу. На письма он не отвечает – или я не прав? Раньше он не пожелал тебе помочь – почему ты решила, что сейчас что-то изменится?

– Он не знал, как мне помочь. Я сама не знала. А теперь знаю. Я расскажу ему, что ты сделал. Он поймет, что тебя нужно упрятать за решетку. И он нашлет на тебя столько юристов, что ты мигом окажешься в тюрьме. – Она прищурилась в сторону Джессики. – И она тоже. Если не попадет в приют для умалишенных. Мне все равно – главное, чтобы ее держали подальше от Риз.

– Папа! – не выдержала Джессика, но Крэддок лишь коротко мотнул головой: помолчи.

– Вряд ли он согласится встретиться с тобой.