Они сидели в машине, опустив окна и приглушив звук радио. Анна взяла его руку. Она была в хорошем настроении, что случалось все реже и реже.

– После меня ты полюбишь снова, – сказала она. – У тебя будет шанс найти счастье. Не знаю, воспользуешься ли ты им. Что-то мне подсказывает, что нет. Почему ты не хочешь быть счастливым?

– Что значит «после тебя»? – спросил он. Потом ответил на ее вопрос: – Я счастлив.

– Нет, не счастлив. Ты все еще злишься.

– На кого?

– На себя, – сказала она таким тоном, будто это было совершенно очевидно. – Ты злишься на себя за то, что умерли Диззи и Джером. Хотя никто не мог их спасти от них самих. И ты все еще злишься на своего отца. За то, что он сделал с твоей матерью. И с твоей рукой.

Последняя фраза прозвучала для Джуда как гром с ясного неба.

– О чем ты говоришь? Откуда ты знаешь, что он сделал с моей рукой?

Она подняла взгляд на его лицо: веселый, хитрый взгляд.

– Я же прямо сейчас смотрю на твою руку, – сказала она, водя пальцем по шрамам на тыльной стороне его ладони. – Здесь не нужно быть ясновидящим или гением. Достаточно иметь чувствительные пальцы. Места, где кости были повреждены, легко прощупываются. Чем он раздавил тебе руку? Молотком? Кстати, кости срослись неправильно.

– Дверью в подвал. Я однажды уехал на выходные в Новый Орлеан, там проходило нечто вроде соревнования между группами. Мне было пятнадцать лет. Деньги на автобус – сто баксов – я стащил из дома. Подумал, что это не воровство, потому что мы обязательно победим и получим приз в пятьсот долларов, и тогда я верну все, что взял, да еще и с процентами.

– Ну и как?

– Третье место. Мы получили по футболке, – ответил Джуд. – Когда я вернулся домой, он отволок меня к двери и придавил ею мою левую руку. Которой я брал аккорды.

Она нахмурилась, что-то вспоминая, потом озадаченно глянула на него.

– Мне казалось, ты берешь аккорды правой.

– Теперь да. Она смотрела на него во все глаза.

– Ну, я приспособился брать их правой рукой, пока левая заживала, а потом не стал переучиваться обратно.

– Было трудно?

– Как сказать. Я не знал наверняка, заживет ли лева рука настолько, чтобы я снова смог брать ею аккорды. Выбор был простой: либо учиться играть правой, ли забыть о гитаре. А забыть о гитаре гораздо труднее.

– А где была твоя мама, когда это случилось?

– Не помню.

Ложь. На самом деле он не мог забыть, где была его мать. Она сидела за столом, когда отец схватил его и протащил через кухню к подвалу. Джуд закричал, стал звать ее на помощь, но она молча встала, зажала уши рукам и ушла в комнатку для шитья. В глубине души он не мог винить мать за то, что она не вмешалась. Он уже давно играл с огнем, и в тот раз дело было не только в ста долларах.

– Все в прошлом. Поменяв руки, я стал играть еще лучше. Но в первый месяц я извлекал из гитары нечто невообразимое, пока мне не объяснили, что надо заново настроить гитару. Потом дело быстро пошло на лад.

– И ты доказал кое-что отцу, верно? – Он ничего не ответил. Анна снова всмотрелась в его ладонь, сжала пальцами запястье.

– Ваши пути пересекутся. Ты увидишь его еще раз. Своего отца.

– Никогда. Я не видел его тридцать лет. Его больше нет в моей жизни.

– Еще как есть. Он присутствует в каждом дне твоей жизни.

– Забавно. Вроде бы сегодня мы отменили прием у психиатра.

Анна, не обращая внимания на его последние слова, вглядывалась в его руку.

– У тебя пять линий удачи. Ты удачливее кошки, Джуд Койн. Вероятно, мироздание расплачивается с тобой за то, что сделал тебе отец.