— Прошу вас, друзья мои, — позвал он, — пройти в бальный зал; Грейс Хортон, образец юной красоты и невинности, будет декламировать стихотворение.
— Лопни мои глаза, ну и красотка! Чья она? — спросил за плечом Моргана какой-то человек с багровым носом и лицом сатира.
— Эта милашка из сераля его милости Монмута, — сообщил ему ледяной женский голос, — поэтому, сэр Джозеф, смотрите-ка лучше в другую сторону.
Слуги в ливреях разносили пирожные, сладости и конфеты, когда мажордом сэра Томаса дал знать, что в столовой накрыт великолепный стол.
Когда Морган уже двинулся в столовую, чья-то рука опустилась ему на плечо, и голос Альбемарля прошептал:
— Пошли. Приехал король. Быстрее, быстрее, пока эти болтливые мартышки ничего не пронюхали.
Морган глубоко вздохнул и почувствовал себя почти так же, как в тот момент, когда он возглавил отряд на правом фланге на равнине Матанильос в Панаме.
«Черт тебя побери, Гарри, — сказал он самому себе, — наконец ты предстанешь перед твоим королем, перед его величеством Карлом Стюартом, которому ты верно служил и за которого сражался много лет. Шевели мозгами, парень, и если будешь говорить, то говори то, что тебе на пользу». Но все равно ветеран Порто-Бельо и Панамы задрожал как молоденький рекрут; на лбу у него проступил пот и потек из-под парика вниз на широкий кружевной воротник.
Когда они подошли к красивой резной дубовой двери, Альбемарль повернулся, и от него пахнуло ликером и табаком.
— Смелее, Гарри. Его величество любит храбрых парней.
Когда Альбемарль закрыл за ним дверь, шум и говор гостей стих, и Морган понял, что в маленькой библиотеке находятся всего лишь четыре человека: лорды Бэкингем и Альбемарль, вошедший вместе с ним, сэр Томас Осборн и Карл Стюарт, который сидел, непринужденно перекинув одну ногу через ручку алого бархатного кресла, и дожевывал кусок холодного пирога с говядиной.
Морган застыл на месте, и в это мгновение в его памяти навсегда отпечатался портрет монарха, который он не забудет до самой смерти. К его удивлению, король оказался среднего роста, с тяжелыми, вытянутыми чертами довольно смуглого лица, которое выгодно оживляли блестящие темные глаза. Карл Стюарт был без парика, и в его иссиня-черных волосах уже показалась первая седина. Стройный, словно двадцатилетний мальчик, король далеко вытянул длинные, затянутые в темно-красный шелк ноги.
— Сир, — низко поклонился Альбемарль, — я имею честь представить вашему величеству самого победоносного адмирала, который ни разу не потерял корабль и не проиграл ни одного сражения, который не стоил вашей казне ни цента, но шесть раз наполнял ее золотом.
Карл выпрямился на стуле и вытер рот салфеткой. Когда король встал, Морган вспыхнул, словно школьник, упал на одно колено и склонил голову.
— Черт, Кристофер, хотя ты и не назвал этого джентльмена по имени, — у монарха оказался звучный и высокий голос, — у нас есть только один подданный, который подходит под это описание. Адмирал Морган, встаньте, пожалуйста. — И Карл протянул руку.
У Моргана сдавило горло, так что он не мог произнести ни слова из заготовленной речи. Но он твердо взглянул в повеселевшие глаза монарха.
— Ваше… Ваше величество, я польщен оказанной мне честью.
Карл ободряюще улыбнулся, обнажив желтые, редкие зубы.
— Из-за проклятой политики мы не можем принять вас в Уайтхолле подобающим образом, но вы не должны считать, что мы не оценили по достоинству ваши великие дела. Да, адмирал, если бы не дон Педро де Ронкильо, последний подонок, которого наш испанский кузен прислал, чтобы шпионить за нами и строить козни, мы бы доказали вам нашу благодарность не только тем, что спасли от виселицы вас и сэра Томаса Модифорда. |