При виде статного, красивого графа пронесся шепот удивления между всеми присутствовавшими, так как норманны чрезвычайно ценили силу и красоту.

   Весело разговаривая с ним, герцог, повел его в назначенную для него анфиладу, где уже дожидались Гакон и Вольнот.

   – Не желаю мешать твоему свиданию с братом и племянником, – произнес герцог ласково, удаляясь из комнаты.

   Вольнот кинулся к Гарольду в объятия, но застенчивый Гакон прикоснулся губами только к его одежде.

   Поцеловав Вольнота, Гарольд обнял племянника, которого он тоже очень сильно любил, и сказал дружелюбно:

   – Ты уже стал взрослым юношей, я не могу сказать тебе: «Будь мне отныне сыном!» – а потому скажу: «Будь моим братом на место отца твоего Свена!..» Ну а ты, Вольнот,сдержал ли свое слово – остаться навсегда настоящим саксонцем?

   – Тише! – шепнул Гакон. – У здешних стен есть уши.

   – Но едва ли они поймут по-саксонски, – заметил Гарольд, нахмурив слегка брови.

   – Да, при таком условии нам нечего бояться, – сказал ему Гакон.

   – Да, надеюсь, что так, – проговорил Гарольд.

   – Опасения Гакона неосновательны, милый брат: он несправедлив к герцогу! – заметил Вольнот.

   – Я опасаюсь не самого герцога, – возразил Гакон, – а его политики… Гарольд, ты сам не знаешь, как великодушно ты поступил, решив приехать сюда за нами. Было бы рассудительнее оставить нас в изгнании, чем рисковать и ехать прямо в берлогу тигра тебе, в котором Англия видит свою единственную опору и надежду!

   – Фи! – перебил Вольнот с видимым нетерпением. – Уволь от этих глупостей! Союз с Нормандией представляет Англии неисчислимые выгоды.

   Гарольд, не лишенный способности физиономиста, взглянул пристально на брата и племянника. Он должен был сознаться, что последнему скорее можно верить, потому что лицо его выражало более серьезности и глубокомыслия, чем лицо Вольнота.

   Он отвел Гакона в сторону и спросил:

   – Ты думаешь, что сладкоречивый герцог замышляет недоброе?

   – Да, он, видно, намерен лишить тебя свободы. Гарольд невольно вздрогнул, глаза его сверкнули.

   – Пусть осмелится! – воскликнул он с угрозой. – Пусть уставит весь путь отсюда до самого моря своими войсками – я пробьюсь через них!

   – Разве ты считаешь меня за труса, Гарольд? Ну, а герцог сумел же удержать меня дольше, чем следовало по праву, – и заметь, несмотря на усиленные требования короля Эдуарда. Приятна речь Вильгельма, но поступки его идут с ней вразрез, бойся же не насилия со стороны Вильгельма, но наглого предательства.

   – Не боюсь ни того, ни другого исхода, – ответил Гарольд, выпрямляясь. – Я отнюдь не раскаиваюсь, что приехал за вами, не раскаивался даже тогда, когда был в заключении у графа понтьеского, которого да поможет мне Бог наказать за его низость!.