|
Не думайте, чтобы я завидовал участи того, кому предназначено править этой прекрасной страной! Мне просто нужно, прежде, чем я дам вам решительный ответ, обдумать хорошенько ваше предложение, чтобы узнать, в силах ли я буду нести возлагаемую на меня ответственность. У меня есть кое-что на душе, что я могу высказать лишь самым избранным из вас: надеюсь, что они не откажутся дать мне совет, которому я заранее обещаю последовать, – скажут ли они мне, что я должен приготовиться нести на себе тяжесть короны, или же согласятся избрать другого, на которого я укажу, им и повелят мне служить ему верой и правдой, как я служил Эдуарду Исповеднику.
В кротких глазах Альреда, обращенных на графа, выразились участие и одобрение. – Ты избрал верный путь, – проговорил он, – мы сейчас же удалимся, чтобы избрать из своей среды тех, которым ты можешь открыться и целиком довериться. Все собрание вышло из комнаты. – Неужели ты хочешь сознаться в клятве, данной тобой Вильгельму норманнскому, дядя? – спросил Гакон. – Да, это мое намерение, – ответил сухо Гарольд. Гакон хотел отговорить его от этого намерения, но граф сказал решительно: – Если я обманул против воли норманна, то не хочу сознательно обманывать англичан… Оставь меня, Гакон. Твое присутствие действует на меня, как загадочность Хильды, оно вводит меня невольно в заблуждение… Иди, дорогой мой… я не виню тебя, а сознаю, что во всем виновата фантазия человека, поддавшегося нехотя глупому суеверию… Позови ко мне Гурта: он мне нужнее всех в эту торжественную минуту, когда в моей судьбе настанет перелом. Гакон молча удалился, и через несколько минут в комнату вошел Гурт. Немного спустя вернулся и Альред с шестью старшими танами, отличившимися умом, знаниями и опытностью. – Ближе, Гурт, ко мне, – шепнул Гарольд. – Мое признание нелегко! Одна твоя близость поддержит мое мужество. Он оперся рукой на плечо брата и в красноречивых словах рассказал танам, слушавшим его с величайшим вниманием, что произошло с ним в Нормандии. Различны были ощущения, вызванные словами Гарольда в слушателях, но больше всего преобладал испуг. Для танов произнесение ложной клятвы не имело существенного значения. Самая большая ошибка саксонского законодательства состояла в том, что их при малейшем поводе заставили произносить такую массу клятв, что они, так сказать, обратились в привычку. Да кроме того клятва, какую произнес против желания граф, бывала постоянно нарушаема всеми мятежными вассалами, и даже сам Вильгельм нарушал ее то и дело против Филиппа французского. Танов смущало только, что подобная клятва была произнесена над костями умерших. Они переглянулись с недоумением, когда Гарольд окончил свою повесть, и отнеслись с негодованием к желанию Вильгельма принудить графа силой к измене против отечества. – Я очистил свою совесть перед вами, – продолжал Гарольд, – и объяснил единственную причину, которая удерживала меня принять ваше предложение. Достойнейший наш Альред освободил меня от клятвы, вынужденной у меня хитростью. Буду ли я королем или останусь подданным – я заглажу свою вину добросовестным исполнением своихобязанностей. |
