– С позволения моего брата и короля и всей честной компании, осмеливаюсь напомнить, что Вильгельм, герцог норманнский, затевает прогулку вроде той, что совершил почивший гость наш, Гарольд Гардрада.

   Презрительный смех встретил напоминание о дерзости Гардрады.

   – А как мы, англичане, слывем материалистами, даем каждому нуждающемуся хлеб-соль, вино и ночлег, то я думаю, что герцог ожидает от нас одного только хорошего угощения.

   Присутствующие, разгоряченные вином, шумно одобрили эту мысль Леофвайна.

   – Итак, выпьем за Вильгельма руанского и – говоря словами, которые теперь на устах каждого и будут, вероятно, переданы потомству – если герцог так полюбил английскую землю, то дадим ему от всего сердца семь футов земли в вечное владение.

   – Выпьем за Вильгельма норманнского! – закричали пирующие с насмешливой торжественностью.

   – Выпьем за Вильгельма норманнского! – гремело по всем палатам! И вдруг, среди всеобщего веселья, вбежал человек, очевидно гонец, пробрался поспешно к королевскому креслу и сказал звучным голосом:

   – Герцог Вильгельм высадился в Суссекс с таким громадным войском, которого не видели никогда на наших берегах[26].

   Часть двенадцатая

   Гастингская битва

   Глава I

   Позолоченные осенью деревья отражались в зеркальной глади болот, окружающих уединенное жилище Хильды. Деревья эти были, как и во всех лесах вблизи жилья, малорослы по случаю беспрестанных порубок, объем стволов, густо поросших мохом, доказывал их древность: их тощая растительность и причудливый вид говорили без слов, что в этот темный лес проник уже давно разрушительный дух, которым отличается природа человека.

   Ночной сумрак окутал безмолвную окрестность, луна плыла величественно по синеве небес, воздух был чист и холоден, и в его неподвижности было что-то торжественное. Из-за густых кустарников показывались изредка ветвистые рога быстроногих оленей, по просекам мелькали зайцы и кролики, и летучие мыши, распустив свои голые, безобразные крылья, летали и цеплялись за широко разросшиеся, неподвижные ветки. В это время из чащи показалась высокая и темная фигура, и Хильда подошла медленнымишагами к окраине болота. Бывалое бесстрастное выражение лица ее сменилось выражением тревоги и тоски. Какая-то тяжелая, затаенная мука провела по нему еще более резкие, глубокие морщины, затемнила блеск глаз и наклонила низко ее гордую голову. Можно было подумать, что судьба покарала ее самонадеянность и навела туман на ее проницательный и дальновидный ум.

   – Вечное одиночество! Все ничто перед этим убийственным сознанием! прошептали беззвучно бледные губы валы. – Юдифь, моя надежда, цель всех моих стремлений, этот нежный цветок, который я взлелеяла для украшения трона, вянет под темным сводом уединенной кельи, бросив меня одну с моим разбитым сердцем и ужасным вопросом: уж не ложь ли наука, на служение которой я отдала всю жизнь? Вот уже скоро настанет и виноградный месяц, а вместе с ним и день, когда, по предсказанию, заходящее солнце озарит своим блеском торжественный союз короля англосаксов с любимой невестой! А между тем Альдита цветет еще здоровьем, а война воздвигает преграду за преградой желанному союзу Гарольда и Юдифи! Нет, как ни тяжело, но я должна признать, что мой дух потерял свою былую силу и что воля моя ничтожна перед волей всемогущей судьбы.