По уверению великого норвежского летописца, Гарольд был при дворе ближе всех к королю, который очень любил его и относился к нему как будто к сыну. Эта близостьусилилась еще по возвращении из изгнания Годвина. Сговорчивый Гарольд не давал и король никогда не имел повода на него жаловаться, как на прочих членов этого властолюбивого дома. Но в сущности Гарольда влекло к этому старому деревянному зданию, ворота которого были весь день открыты для его подчиненных, исключительно соседство прекрасной Юдифи. В любви его к молодой девушке было что-то похожее на силу рока. Гарольд любил ее, когда еще не развилась ее дивная красота. Занимаясь с молодых лет серьезными делами, он не успел растратить своих душевных сил в мимолетных увлечениях праздных людей. Теперь же, в этот период спокойствия в своей бурной судьбе, он, разумеется, тем сильнее поддавался влиянию этого очарования, превосходившего могуществом даже все чары Хильды.

   Осеннее солнце светило сквозь просеки леса, когда Юдифь сидела одна на склоне холма, глядя пристально вдаль.

   Весело пели птицы, но не к их пению прислушивалась Юдифь. Белка прыгала с ветки на ветку и с дерева на дерево в ближайшей роще, но не любоваться ее игрой пришлаЮдифь к могиле тевтонского витязя. Вскоре послышался лай, и огромная валлийская борзая собака выбежала из перелеска. Сильно забилось сердце Юдифи, в глазах блеснула радость, и из чащи пожелтевших кустов вышел граф Гарольд с копьем в одной руке и с соколом на другой.

   Несомненно, что его сердце забилось так же сильно и что глаза его блестели так же ярко, когда он увидел, кто его поджидает у могильного камня. Он зашагал быстрее и взошел на пригорок. Собаки с радостным лаем окружили Юдифь. Граф смахнул с руки сокола, и он слетел на каменный жертвенник тора.

   – Долго я тебя ждала, Гарольд, любезный брат, – проговорила Юдифь, лаская собак.

   – Не зови меня братом, – сказал Гарольд отрывисто и отступая на шаг.

   – Почему же, Гарольд?

   Но Гарольд отвернулся и оттолкнул сурово собак. Они легли к ногам Юдифи, которая смотрела с удивлением и недоумением на озабоченное лицо графа.

   – Твои взгляды, Юдифь, смиряют меня более, чем мои слова усмиряют собак, – проговорил Гарольд кротко. – В жилах моих течет горячая кровь. Только спокойный дух способен подавить во мне минутную досаду. Спокойно было мне, когда ты в лета детства сидела безмятежно у меня на коленях, и я плел тебе цепь из душистых цветов. Мне думалось в то время: цепь из цветов завянет, но зато цепь, сплетенная сердечной любовью, крепка и неразрывна!

   Юдифь склонила голову. Граф смотрел на нее с задумчивой нежностью, а птички звонко пели, и по-прежнему белка скакала по деревьям. Юдифь возобновила первая разговор:

   – Твоя сестра присылала за мной! Я завтра же должна поехать во дворец, ты будешь там, Гарольд?

   – Буду! – ответил он встревоженным голосом. – Так моя сестра присылала за тобой? А ты знаешь зачем? Девушка побледнела.

   – Да, – сказала она.

   – Я этого боялся! – воскликнул граф в волнении. – Сестра моя, увлекшись советами друзей, вступает, как король, в безумную борьбу с человеческим сердцем… О, – продолжал Гарольд в порыве увлечения, несвойственного его холодному и ровному характеру, но вынужденного силой встревоженной любви.