Его золотистые волосы, потускневшие от испытаний, слабо мерцали. Обожженное лицо, тщательно умащенное мазью, приобрело медный оттенок. Мужчина, казалось, был безмятежен. Белая простыня покрывала его грудь, руки были спокойно вытянуты вдоль тела.

Широко улыбаясь, монах приблизился к кровати. Он склонился над Чаном и уже собирался поздравить его с выздоровлением, как вдруг пациент сухо произнес:

— Я не хочу жить.

— Не говорите так…

— Я убил женщину, которую любил. Оставьте меня.

— Отцы хотят вас видеть.

Чан резко схватил монаха за воротник и приблизил к нему лицо.

— Оставьте меня в покое, вы поняли? — словно сплевывая слова, произнес он. — Дайте мне сдохнуть!

Он оттолкнул юношу к стене, затем, почувствовав ужасную боль, уронил руку на кровать, проклиная милосердие каладрийцев.

Отцы настоятели уселись в кресла из сердолика. Каждого сопровождал Каладр — птицы сидели на спинках кресел. Концы их чешуйчатых хвостов были соединены со ртами столетних старцев.

В зал с меловыми стенами свет попадал через широкие застекленные проемы. Высокий потолок создавал отличную акустику, и шум крыльев Хранителей отдавался многократным эхом.

Перед ними лежал Чан, укрытый плотной шалью. Около него сидел Шестэн, скриптор лет тридцати, который должен был записывать речь Каладров. Он зажал в коленях дощечку с разложенным на ней листом пергамента, держа в руке почерневшее от туши перо.

Кроме этой обыденной работы ему предстояло переводить слова отцов человеку, сидевшему напротив.

— Я спас вас, — начал один из Хранителей, и Шестэн тотчас повторил за ним его слова.

— В море.

— Тараск потерпел крушение.

— Спасибо, я знаю, — пробурчал Чан. — Это все, я могу идти?

— Не будьте дерзки!

— Вы ударили одного из наших монахов.

— В этих стенах проявление жестокости недопустимо.

— Сейчас война, вы в курсе? — парировал Черный Лучник.

— Избавьте нас от вашего цинизма.

— Война — наша спутница.

— Мы знаем ее получше, чем вы.

— Наши монахи посвятили свою жизнь спасению раненых во всем Миропотоке.

— Зачем вы меня спасли? — выдохнул Чан.

— Такова наша миссия, — вывел на пергаменте Шестэн.

— Вас, как любого другого.

— Одна жизнь стоит другой.

Последние слова вихрем закружились в сердце Чана. Одна жизнь стоит другой…

Их могла бы произнести Шенда. Ее жизнь, отданная за жизнь Януэля. Лицо Чана скривилось от отвращения, и он поднес руку ко лбу.

— Я не хочу продолжать жить. Это меня не интересует. Ничто не удерживает меня здесь.

— Ваша воля — это одно.

— А судьба мира — другое.

— Судьба мира, — повторил Хранитель.

Чан хрипло засмеялся.

— Ну да, конечно! — с иронией воскликнул он. — И что, это я — судьба мира?

— Нет.

— Это Сын Волны.

— А! Я так и думал…

— Что вы о нем знаете?

— Януэль разрушил мою жизнь. Он отнял у меня ту, что я любил, а она заставила меня убить ее во имя Януэля. Я больше не хочу слышать это имя, понятно? Никогда!

Чан ревел, и его крик наполнял зал. Лишь острая боль в легких заставила его замолчать. Он опустился на подушки, закрыв глаза, его губы застыли в горькой усмешке.