|
Мужчины двумя руками поднимали камень и, разъяряясь от сопротивления дерева, рубили ствол, а дети и женщины бронзовыми пилами окончательно пересекали кору и вкладывали раскалённые угли в пни. За их спинами земля дымилась, и по чёрным ямам можно было представить, какой густой кустарник стоял на новом участке. Много было и камней. Некоторые, огромные, лежали так глубоко, что братья сходились вместе с разных концов поля, подкапывали камень, подсовывали под него древесный ствол и в конце концов выворачивали глыбу. Потом, оставляя за собой дорожки из капель пота, они волокли камень на край холма и там сталкивали его вниз к восторгу детворы Гив’ы. Когда глыба долетала до кучи других камней под участком, громко стукалась и поднимала облако пыли, братья, глядя сверху, ухали вместе с ней, распрямлялись, утирали лица и, уперев руки в бока, громко хохотали, глядя друг на друга, потому что их заросшие лица сохраняли свирепое выражение, будто камень всё ещё сопротивлялся, не желая отделиться от земли. Им наливали холодную воду, братья пили, задрав кувшины над головой, и опять расходились в разные концы поля. За работой они перекликались, и Ахиноам, посылая к ним слугу с едой, неизменно говорила: «Скажи им, чтобы так не орали!»
Братья обещали, но вскоре опять слышалось: «Ух!» и весёлые окрики. Все камни, сброшенные в долину, должны были пойти на строительство нового дома для Йонатана и его семьи. Днём работа прекращалась, и пахари, поев, заваливались спать под навесом у края поля. Часа через два сыновей Шаула будили посланцы неутомимого Авнера бен-Нера и, умытые, переодетые в шерстяные рубахи, они шли учиться военному делу. А к вечеру, когда жара спадала, Шаул и три его сына опять кромсали кустарник на новом участке. Перед началом пахоты на поле был принесён в жертву баран. Шаул оглядел сыновей за столом. Все трое выделялись крепким телосложением даже среди биньяминитов. Йонатан, застенчивый и немногословный, как отец, лицом походил на Ахиноам: такое же неизменно строгое выражение глаз под нахмуренными бровями. Больше него была похожа на мать только старшая дочь, Мерав. Зато и Малкишуа, и Авинадав фигурами и лицами повторяли отца. Люди говорили, что в свои сорок лет Шаул красивее сыновей – может, оттого, что его загорелое лицо обрамляла белая борода. Скоро, думал Шаул, закончим весенние работы и станет веселее. Темнеть будет поздно, займусь с ними военным упражнениями. Сперва посмотрю, чему научил их Авнер. Похоже, скоро всем нам такое умение понадобится. Он поднялся из-за стола и сказал, что все могут пойти отдыхать. Сам направился в угол, где светился очаг, и Ахиноам готовила еду назавтра. Шаул подошёл и сел на камень неподалёку от жены. – Что ещё нового? – спросил он тихо. Перемещая горшки, Ахиноам рассказывала про новый налог на семена, вспомнила, как вчера у невестки встретила Аю, и та пожаловалась, что её дочь Рицпа ушла с прорицателями-пророками, когда те проходили неподалёку от Гив’ы. Ая была очень опечалена. Она отговаривала дочь, но та не послушалась. А у Аи ведь ещё один сын-калека... – Значит, Бог ей так велел, Ае, – рассудил Шаул. Он хотел рассказать жене о своей встрече с прорицателями, но промолчал. Не говорили они и о своём старшем сыне. Среднего роста, рано облысевший, он и внешне мало походил на рыжеволосых крепких биньяминитов, тем более, из рода Матри. Душа у него не лежала к крестьянским работам, а к военным упражнениям – и подавно. Парень позорно плохо выступал на всех состязаниях молодых биньяминитов на осенних праздниках и не мог понять, зачем так стараются его братья и почему огорчается отец. «Ну, не попал я в цель с первого раза – что за беда!» Интересовали его верования гиргашей, эмори и других соседей-кнаанеев. Беседовал он и с филистимлянами, языки схватывал быстро. Когда он возвращался домой, мать первым делом загоняла его в микву. |
