Спустя четыре дня как мы покинули Римаген на безлесной равнине, как последний злобный выдох побежденной зимы, на нас налетел шквал пронизывающе холодного ветра с дождем. Дождь хлестал нас безжалостно и по размытой, превратившейся в водный поток дороге погнал искать убежище в городишке под названием Эндлес. Безусловно, какой-нибудь мелкий лорд называет этот городишко своим, и если он кого-то и назначил следить в нем за порядком, власти эту ночь предпочли провести в более уютном месте. И потому наши лошади беспрепятственно громыхали копытами по мощеной камнями главной улице, пока не нашли конюшню, освещенную единственным фонарем, висевшим под прикрытием карниза, с которого обильными потоками стекала вода. Хозяин разрешил Гогу и Горготу остаться с лошадьми. Предусмотрительно. Окажись такая парочка среди добропорядочных жителей Эндлеса, началось бы жестокое побоище.

— С рассветом мы уедем, — сказал я хозяину конюшни, худому парню, у которого левая половина лица была изъедена оспой, а правая — чистая, словно оспа не смогла через нос перебраться на другую сторону. — Если созовешь зевак полюбоваться на моих монстров, я прикажу тому, что покрупнее, переломать тебе ноги. Ты меня понял?

Он понял.

Мы укрыли наши промокшие тела под крышей какой-то безымянной таверны, расселись у остывшего камина, ожидая, когда служанка принесет эль. В таверну набилось много мокрого, потного народу, в основном дровосеки, некоторые были вусмерть пьяны, другие только подходили к этой кондиции. Мы привлекли внимание, немало было враждебных взглядов — их мы погасили ответной враждебностью.

У Сима при себе были гусли, потертые, но звук издавали отменный (некогда он прихватил их с собой в каком-то очень богатом доме). Он держал их завернутыми в тряпицу в седельной сумке и обращался с ними с такой осторожностью, которую проявлял только к оружию. Нам принесли выпивку, Сим тем временем начал извлекать из своего инструмента звуки. Быстрые пальцы были у этого Сима, быстрые и искусные, и звуки лились рекой. Когда я отправился спать в стоявшую через дорогу гостиницу, непогода стихла. Сим с Макином в хоре с дровосеками орали «Десять королей», высокий и чистый голос Сима, которому воодушевленно вторил низкий баритон Макина, летел мне вслед. «Легкомысленная возлюбленная» рвалась ко мне в окно гостиницы, когда я крутился под одеялами, атакованный клопами. По крайней мере, здесь было сухо. Я уснул под затихающие звуки бессмысленной нескладушки «Мериканского пирога».

Проснулся я глубокой ночью, и мне все еще слышалась эта глупая песенка, хотя было тихо, если не принимать во внимание храп братьев.

Лунный свет лился через комнату и падал на две фигуры в дверном проеме, один поддерживал другого. Макин остановился, чтобы закрыть за собой дверь. Сим, шатаясь, прошел вперед, было что-то странное в его походке.

— Случилось что-то? — Я резко сел, голова кружилась от выпитого эля.

Я не мог объяснить, почему двое пьяных братьев, ввалившихся ночью, должны предвещать неприятность, но я точно знал: у нас случилась неприятность.

Макин повернулся и снял колпак с фонаря, который принес с собой.

— Нашел его на улице, — сообщил он. — Час назад оставил его в таверне, там было еще человек пять местных жителей.

Сим поднял голову. Его здорово избили, губы распухли и сочились кровью, передний зуб торчал осколком, один глаз заплыл. По тому, как он двигался, я понял, что он неделю будет мочиться кровью.

— Они отняли у меня гусли, брат. — Сим вытянул руки, показывая пустые ладони.