Кстати, мох не сожрал Бенджамина Дэйда подчистую, а лишь основательно покусал. Мы отволокли его в лазарет, но Гашван решила, что вылечить его невозможно – балрог вторгся в его кровеносную и нервную систему и вообще в каждый его внутренний орган. Попытка удалить споры убила бы мальчишку; но если предоставить его самому себе, он мог прожить отпущенный ему нормальный срок, так же как и Кайшо.

В конце концов Невинность сделала Дэйда достопримечательностью дипломатического квартала, поставив его на небольшой пьедестал, словно покрытую мхом статую. Его регулярно кормят, и он получает достаточное количество света, не говоря уже о том, что находится немало желающих с ним побеседовать. Иногда он жалуется на то, насколько нечестно было делать его замшелым паралитиком, а иногда произносит малопонятные предсказания, которые, по его словам, исходят от балрога. Многие считают, что он все придумывает сам, но тем не менее навещают, чтобы поинтересоваться о видах на урожай или о перспективах предполагаемой женитьбы. Уверен, Дэйд обожает подобное внимание. Вряд ли он так представлял себе свою жизнь, но в глубине души она ему нравится.

***

Утро было теплым, но облачным. Я сидел вместе с Фестиной и Тобитом, свесив ноги с края одной из траншей на дворцовой лужайке, и наблюдал за дипломатами, сновавшими между дворцом и штаб-квартирой Черной армии. Мы уже с ходу догадывались, кто из них скажет нам: «Переговоры идут успешно», а кто – «Я очень, очень беспокоюсь». Судя по тому, что я знал о дипломатах, дела обстояли не худшим образом. Никто больше не хотел сражаться, всем нужно было просто выпустить пар.

Где-то во дворце скоро должны были проснуться наши друзья; прошло почти шесть часов с тех пор, как в них стреляли отец и Дэйд. Мы оставили их в лазарете, сообщив медперсоналу, где найти нас, когда они придут в себя. Гашван не позволила бы нам ждать рядом – нам и нашим отвратительным человеческим микробам, – так что мы вышли на воздух, чтобы немного отдышаться и посмотреть, как восходит солнце.

Фестина и Тобит давно сняли шлемы. После того как они разрядили источники питания своих скафандров, их система охлаждения перестала действовать; как выразился Филар, «эти чертовы балахоны пропотели насквозь». Без шлема внутри скафандров было прохладнее, но по мере того, как снаружи становилось теплее, в «балахонах» становилось все жарче. Сейчас они обсуждали, не снять ли скафандры совсем и где взять одежду, поскольку на Фестине под скафандром была лишь легкая сорочка, а на Тобите не было вообще ничего, когда адмирал вдруг наклонила голову и прошептала:

– Слышите?

Мы прислушались. Высоко над головой что-то неслось к нам, очень быстро и со свистом.

– Черт побери, – проворчал Тобит, – бомба.

Мы спрыгнули в траншею и низко пригнулись. Филар продолжал ворчать:

– Вот так всегда – прошло всего несколько часов с тех пор, как заключили перемирие, и тут какой-то придурок решает: «А ведь в арсенале кое-что осталось, давайте-ка стрельнем по дворцу».

– Если это бомба, что-то она не торопится. – Фестина глядела на облака. – Где она, черт возьми?

– Вероятно, самонаводящийся снаряд, – предположил Тобит, – летает кругами, пока не найдет подходящую цель.

– Или…

Из облаков стрелой вылетела черная тень в форме торпеды, за которой тянулся едва видимый туманный след.

– Вот черт… – пробормотала Фестина. – Это один из наших.

– Один из наших? – удивился я.

Фестина не ответила; она уже выбиралась из траншеи и теперь размахивала высоко поднятыми руками.

– Флотский снаряд-зонд, – пояснил Тобит.