|
— Ах, вот как! И что же вы ему ответили? — Брат мой, вам известно, что я нежно люблю Карла, который спас мне жизнь, и что королева-мать заменила мне мою родную мать. Вот почему я отказался от всех его предложений. — А что он вам предлагал? — Гугеноты хотят восстановить наваррский престол, а так как по наследству престол принадлежит мне, они его мне и предложили. — Так! Значит, де Муи вместо согласия получил отказ? — По всей форме.., и даже в письменном виде. Но с тех пор… – продолжал Генрих. — Вы раскаялись, брат мой? – перебил его герцог Алансонский. — Нет, я только заметил, что де Муи, недовольный мною, устремил свои взоры на кого-то другого. — Куда же? – спросил встревоженный Франсуа. — Не знаю. Быть может, на принца Конде. — Да, это похоже на правду, – ответил герцог. — Впрочем, – заметил Генрих, – я имею возможность совершенно точно узнать, кого он прочит в вожди. Франсуа побледнел как мертвец. — Но, – продолжал Генрих, – гугеноты не единодушны, и де Муи, при всей его храбрости и честности, все же представляет только часть партии. Другая же часть, пренебрегать которой нельзя, не утратила надежды возвести на трон Генриха Наваррского, который сперва заколебался, но потом мог и передумать. — Вы так полагаете? — Я каждый день получаю тому доказательства. Вы заметили, из кого состоял отряд, что присоединился к нам на охоте? — Да, из обращенных дворян-гугенотов. — Вы узнали их вождя, который подал мне знак? — Да, это был виконт де Тюренн. — Вы поняли, чего они от меня хотели? — Да, они предлагали вам бежать. — Как видите, – сказал Генрих взволнованному Франсуа, – существует другая партия, которая хочет отнюдь не того, чего хочет де Муи. — Другая партия? — Да, и, повторяю, очень сильная. Таким образом, чтобы успех был обеспечен, надо объединить эти две партии – Тюренна и де Муи. Заговор ширится, войска размещены и ждут только сигнала. И это-то крайне напряженное положение требует, чтобы я немедленно нашел выход, и у меня созрели два решения, но я никак не могу остановиться ни на одном из них. Эти два решения я и хочу вынести на ваш дружеский суд. — Скажите лучше – на братский. — Да, на братский, – подтвердил Генрих. — Говорите, я слушаю. — Прежде всего, дорогой Франсуа, я должен описать вам мое душевное состояние. Никаких желаний, никакого честолюбия, никаких способностей у меня нет – я простой деревенский дворянин, бедный, чувствительный и робкий; деятельность заговорщика, – представляется мне, – обильна такими неприятностями, которые не вознаграждаются даже твердой надеждой на корону. — Нет, брат мой, – отвечал Франсуа, – вы заблуждаетесь: печально положение принца, все благосостояние которого ограничено межевым камнем на отцовском поле и которому все почести воздает только его слуга! Я не верю вам! — И, однако, я говорю правду, брат мой, – настаивал Генрих, – и если бы я поверил, что у меня есть настоящий друг, я отказался бы в его пользу от власти, которую хочет мне предложить заинтересованная во мне партия; но, – прибавил он со вздохом, – такого друга у меня нет. — Так ли? Право же, вы ошибаетесь. |
