|
— Что? — Двух дворян? — И что же? — Готов поклясться, что это… — Кто? — Да.., король Наваррский и человек в вишневом плаще. — Клянись, если хочешь, только тихо. — А, ты их тоже узнал? — Конечно. — Зачем они сюда пришли? — Какие-нибудь любовные делишки. — Ты так думаешь? — Уверен. — Я предпочитаю любовным делам хорошие удары шпагой. Я готов был поклясться, а теперь бьюсь об заклад… — Из-за чего? — Что тут какой-нибудь заговор. — Э! Ты с ума сошел. — Я тебе говорю… — А я тебе говорю, что если они заговорщики, то это их дело. — Что ж, это верно! Ведь я больше не служу у Алансона, так что пускай себе улаживают свои дела, как их душе угодно. Так как куропатки достигли, по-видимому, той степени прожаренности, какую любил Коконнас, то пьемонтец, рассчитывавший на них как на самое лакомое блюдо своего ужина, позвал Ла Юрьера, чтобы тот снял их с вертела. А в это время Генрих и де Муи устроились у себя в комнате. — Государь! Вы видели Ортона? – спросил де Муи, когда Грегуар накрыл на стол. — Нет, но я получил записку, которую он положил за зеркало. Я думаю, мальчик испугался; дело в том, что его застала там королева Екатерина, он и убежал, не дожидаясь меня. Я было немного встревожился, когда Дариола сказала мне, что королева-мать долго разговаривала с Ортоном. — О! Это не опасно. Он ловкий постреленок, и, хотя королева-мать знает свое дело, он обведет ее вокруг пальца, я в этом уверен. — А вы, де Муи, видели его потом? – спросил Генрих. — Нет, но я увижу его сегодня: в полночь он должен зайти сюда за мной и принести мне добрый мушкет, а когда мы отсюда выйдем, он все мне расскажет. — А что это за человек был на углу улицы Де-Матюрен? — Какой человек? — Человек, который дал мне лошадь и плащ; вы в нем уверены? — Это один из самых преданных нам людей. А кроме того, он вас не знает, ваше величество, и даже не представляет себе, с кем он имел дело. — Значит, мы можем говорить о наших делах совершенно спокойно? — Вне всякого сомнения. А кроме того, Ла Моль на страже. — Чудесно. — Так что же сказал герцог Алансонский, государь? — Герцог Алансонский не хочет уезжать, де Муи, он вполне ясно дал это понять. Избрание герцога Анжуйского на польский престол и нездоровье короля изменили все его намерения. — Так это он разрушил наш план? — Да. — А он нас не выдаст? — Пока нет, но выдаст при первом удобном случае. — Трусливая душонка! Предательский умишко! Почему он не отвечал на письма, которые я ему писал? — Для того, чтобы иметь доказательства, но не предъявлять их. А пока все проиграно, не так ли, де Муи? — Напротив, государь, все выиграно. Вы прекрасно знаете, что гугенотская партия, кроме небольшой группы сторонников принца Конде, была за вас и сделала вид, что завязывает отношения с герцогом Алансонским только для того, чтобы он служил ей защитой. И вот, после приема послов, я их всех снова объединил и связал с вами. |
