|
Я даже слышал крики сокольничьих, подбадривавших соколов. — А я теперь ничего не слышу, – сказал другой, казалось, ожидавший событий более философски, нежели его товарищ. – Вероятно, охота стала удаляться… Ведь я говорил тебе, что это место не годится для наблюдений! Нас не видно – что правда, то правда, – но ведь и мы ничего не видим! — А черт! Дорогой Аннибал! – возразил собеседник. – Надо же нам было куда-то девать двух наших лошадей, да двух запасных, да двух мулов, так тяжело нагруженных, что я уж и не знаю, как они будут поспевать за нами!.. А чтобы решить столь сложную задачу, я не знаю ничего более подходящего, чем эти буки и столетние дубы! А потому я осмеливаюсь утверждать, что де Муи не только не заслуживает твоих проклятий, но что во всей подготовке нашего предприятия, которым он руководит, я чувствую зрелую мысль настоящего заговорщика. — Отлично! – сказал второй дворянин, в котором наш читатель наверняка узнал Коконнаса. – Отлично! Слово вылетело – я его ждал. Ловлю тебя на нем. Стало быть мы – заговорщики? — Мы – не заговорщики, мы – слуги короля и королевы. — Которые составили заговор, а это совершенно одинаково относится и к нам. — Коконнас! Я же говорил тебе, – продолжал Ла Моль, – что ни в малой мере не вынуждаю тебя идти следом за мною в этом приключении, ибо меня влечет только мое личное чувство, которого ты не разделяешь и разделять не можешь. — Э, черт побери! Кто говорит, что ты меня вынуждаешь? Прежде всего, я не знаю человека, который мог бы заставить Коконнаса делать то, чего он делать не хочет. Но неужели ты воображаешь, что я позволю тебе идти на это дело без меня, когда вижу, что ты идешь в лапы к дьяволу? — Аннибал! Аннибал! – воскликнул Ла Моль. – По-моему, вон там виднеется белый иноходец… Как странно – стоит мне только подумать о возлюбленной, и у меня сейчас же начинает биться сердце! — Да это просто смешно! – зевнув, сказал Коконнас. – А вот у меня совсем не бьется. — Нет, это не она, – сказал Ла Моль. – Но что случилось? Ведь, по-моему, было назначено в полдень. — Случилось то, что полдень еще не наступил, вот и все, – отвечал Коконнас, – и, думается мне, у нас еще есть время малость вздремнуть. Коконнас разлегся на плаще с видом человека, у которого слово не расходится с делом. Но едва его ухо коснулось земли, как он замер и поднял палец, делая Ла Молю знак молчания. — В чем дело? – спросил тот. — Тихо! На этот раз я и впрямь что-то слышу. — Странно, я внимательно слушаю, но ничего не слышу. — Ничего? – Ничего. Коконнас приподнялся и положил руку на руку Ла Моля. — Ну-ка посмотри на лань, – сказал он. — Где Она? – Вон там! Коконнас показал пальцем животное Ла Молю. — И что же? — А то, что сейчас сам увидишь! Ла Моль посмотрел на животное. Нагнув голову, словно собираясь щипать траву, лань стояла неподвижно и прислушивалась. Внезапно она подняла голову, отягощенную великолепными рогами, повела ухом в ту сторону, откуда до нее несомненно доносился какой-то звук, и вдруг, без видимой причины, с быстротой молнии умчалась. — Да-а! Видимо, ты прав, ноль скоро лань убежала, – сказал Ла Моль. — Раз она убежала, значит, она слышит то, чего не слышишь ты, – заметил Коконнас. И в самом деле: глухой, чуть слышный шорох пробежал по траве; для малоразвитого слуха – это был ветер, для наших – отдаленный конский топот. |
