|
Едем, едем, это пустяки! Карл снова пустил лошадь в галоп. Герцог Алансонский побледнел. — Что нового? – спросил Генрих Маргариту. — Ничего, – отвечала она. – Но вы заметили, что мой брат сделался пунцовым? — Это, однако, ему не свойственно, – заметил Генрих. Придворные удивленно переглянулись и последовали за королем. Собравшиеся подъехали к тому месту, где опустились птицы; сокол уже выклевывал у цапли мозг. Подъехав к ним, Карл спрыгнул с коня, чтобы поближе увидеть конец битвы. Но, ступив на землю, он вынужден был держаться за седло, – земля кружилась у него под ногами. Он чувствовал непреодолимое желание заснуть. — Брат! Брат! Что с вами? – воскликнула Маргарита. — У меня такое ощущение, какое, наверное, было у Порции, когда она проглотила горящие угли (Порция – жена Марка-Юлия Брута, возглавившего заговор против Юлия Цезаря; после самоубийства мужа покончила с собой, сев горячие угли (42 г, до н.э.).), – ответил Карл, – я весь горю, мне чудится, что я дышу пламенем. Сказавши это. Карл дыхнул и был удивлен, что не увидел, как из его губ вырывается огонь. В это время сокола взяли, снова накрыли клобучком, и все столпились вокруг Карла. — Ну что, что? Зачем вы меня обступили? Клянусь телом Христовым, все прошло! А если что и было, так просто мне напекло голову и опалило глаза. Едем, едем на охоту, господа! Вон целая стая чирков! Пускай всех! Черт подери! Уж и потешимся! Тут расклобучили и пустили одновременно шесть соколов, которые и устремились прямо на добычу, а вся охота во главе с королем вышла на берег реки. — Ну? Что скажете, сударыня? – спросил Генрих Маргариту. — Скажу, что момент удобный, – отвечала Маргарита, – если король не обернется, мы свободно доедем до леса. Генрих подозвал сокольничьего, который нес цаплю; раззолоченная шумная лавина катилась по откосу, а он остался там, где теперь соорудили террасу, и делал вид, что разглядывает труп побежденной. — Глава 1. ПАВИЛЬОН ФРАНЦИСКА I Как прекрасна была королевская охота на птиц, когда короли были еще почти полубогами и когда охота их была не простой забавой, а искусством! И все же нам придется расстаться с этим королевским спектаклем и проникнуть в ту часть леса, где вскоре к нам присоединятся все актеры, принимавшие участие в только что описанной нами сцене. Вправо от Дороги Фиалок идут длинные аркады, образуемые листвой, и в этом мшистом приюте, где среди вереска и лаванды пугливый заяц то и дело настораживает уши, где странствующая лань поднимает отягощенную рогами голову, раздувает ноздри и прислушивается, есть полянка; она находится достаточно далеко, чтобы ее не было видно, но недостаточно далеко, чтобы с этой полянки нельзя было видеть дорогу. Двое мужчин, лежавших на траве среди этой полянки, расстелив под собой дорожные плащи, положив рядом длинные шпаги и два мушкетона с раструбом на конце дула, называвшиеся в ту пору «пуатриналями», элегантностью своих костюмов напоминали издали веселых рассказчиков «Декамерона», вблизи же грозное оружие придавало им сходство с местными разбойниками, каких сто лет спустя Сальватор Роза писал с натуры на своих пейзажах. Один из них сидел, подперев голову рукой, а руку коленом, и прислушивался, подобно зайцам или ланям, о которых мы сейчас упоминали. — Мне кажется, – сказал он, – что сейчас охота странным образом приблизилась к нам. |
