|
Ему очень хотелось, чтобы книга, выполнившая свою страшную миссию, теперь ушла из рук Карла. Пробило шесть часов. Это был час, когда король должен был спуститься во двор, запруженный лошадьми в богатой сбруе, мужчинами и женщинами в богатых костюмах. Сокольничьи держали на руке соколов в клобучках; у нескольких доезжачих висели через плечо рога, на случай, если королю надоест охота с ловчими птицами и он захочет, как это не раз бывало, поохотиться на косулю или лань. Король спустился вниз, предварительно заперев дверь в Оружейную палату. Герцог Алансонский, следивший за каждым его движением горящим взглядом, видел, как он положил ключ в карман. Спускаясь по лестнице, король остановился и приложил руку ко лбу. Ноги герцога Алансонского дрожали не меньше, чем ноги короля. — Мне кажется, будет гроза, – сказал герцог. — Гроза в январе? Вы с ума сошли! – сказал Карл. – У меня кружится голова, кожа у меня сухая. Нет, я просто устал, вот и все. И добавил вполголоса: — Они меня убьют своей ненавистью и своими заговорами. Но, как только король ступил на двор, свежий утренний воздух, крики охотников, шумные приветствия ста человек, собравшихся на охоту, произвели на Карла свое обычное действие. Он вздохнул свободно и радостно. Прежде всего он отыскал глазами Генриха. Генрих был рядом с Маргаритой. Эти превосходные супруги, казалось, не могли расстаться – до того они любили друг друга. Заметив Карла, Генрих поднял лошадь на дыбы и, заставив ее сделать три курбета, очутился рядом с королем. — Ого, Анрио! – воскликнул Карл. – Можно подумать, что вы собираетесь скакать за ланью! А ведь вам известно, что сегодня у нас охота с соколами. И, не дожидаясь ответа, крикнул: — Едем, господа, едем! Мы должны быть на месте охоты в девять часов! Король произнес эти слова, нахмурив брови и почти грозно. Екатерина смотрела на эту сцену из луврского окна. За приподнятой занавеской виднелось ее бледное лицо под вуалью, а ее фигура в черном одеянии терялась в полумраке. По приказу Карла вся эта раззолоченная, разукрашенная, благоухавшая толпа во главе с королем вытянулась в струнку, чтобы проехать в пропускные ворота Лувра, и выкатилась лавиной на дорогу в Сен-Жермен, сопровождаемая криками народа, приветствовавшего молодого короля, а он, задумчивый и озабоченный, ехал впереди всех на белоснежной лошади. — Что он сказал вам? – спросила Генриха Маргарита. — Поздравил меня с изящной лошадью. — И только? — Только. — Значит, ему стало что-то известно. — Боюсь, что да. — Будем осторожны! Лицо Генриха озарила одна из его лукавых улыбок, которые были ему свойственны и которые словно хотели сказать, особливо Маргарите: «Будьте спокойны, душенька моя». Едва весь кортеж выехал с Луврского двора, Екатерина опустила занавеску. Но кое-какие обстоятельства не укрылись от ее глаз: и бледность Генриха, и его нервные вздрагивания, и его разговоры вполголоса с Маргаритой. Но бледность Генриха объяснялась тем, что его мужество носило сангвинический характер, его кровь во всех случаях, когда его жизнь ставилась на карту, не приливала к мозгу, как это обычно бывает, а отливала к сердцу. Нервные вздрагивания объяснялись тем, как встретил его Карл, а встреча была до такой степени непохожа на Карла, что это взволновало Генриха. |
