Когда их вывели на арену, завыли трубы. Трибуны и террасы были переполнены. Казалось, еще немного, и люди посыплются вниз. Но все молчали. Слышался лишь тихий шелест дыхания. Рива заметила многочисленные проблески красного и черного среди толпы — умело расставленные куритаи и арисаи. Императрица взяла зрителей за горло, чтобы никто не посмел сбежать. Рива внимательней присмотрелась к людям на нижнем ярусе. Никакой кровожадности, на лицах только страх и тоска. Горожане запуганы и ожидают самого скверного.

Но зачем такое? Заставить людей возненавидеть то, что они любили прежде?

Пара куритаев подвела Лиезу к новой конструкции в центре арены: круглому помосту из трех деревянных ступеней, раскрашенных под мрамор. Куритай прикрепил цепи Лиезы к прочному столбу посреди верхней площадки помоста, а охранники Ривы воткнули в песок перед нею копье с широким лезвием и короткий меч, сняли цепи и быстро побежали к ближайшему выходу.

Трубы умолкли, и в звенящей тишине из сумрака на край балкона вышла императрица.

— Почтенные горожане! — воззвала она, и в ее голосе не было прежней насмешки. Теперь в нем звучало торжество и ликование — добросердечная правительница щедро одаривала верный народ. — Подобного представления не видело целое поколение воларцев. Совет не выполнял должное, его члены лишь набивали свои карманы и лишали вас заслуженной радости. Но теперь восхвалите же щедрость вашей императрицы! Я даю вам легенду о Ярвеке и Ливелле!

Она распростерла руки, и толпа закричала. Риве этот крик показался хриплым стоном мучимого тысячеглавого монстра. Люди на нижнем ярусе вопили что есть мочи, задыхались и захлебывались, чтобы продемонстрировать верность и усердие. Арисаи презрительно ухмылялись.

Императрица опустила руки, и мгновенно воцарилась тишина.

— Известно испокон веков, — торжественно и печально, нараспев заговорила она, — что дермос измыслили увлечь добрую королеву Авиель в темнейшее подземелье.

Императрица величественно указала на Лиезу, прикованную к столбу на верхней площадке помоста.

— И там, грозя жуткими муками, они сковали ее, зная, что любящая сестра не устрашится никаких опасностей, дабы вернуть Авиель к свету. Пусть все восхвалят Ливеллу, храбрейшую из охранителей!

Перст императрицы указал на Риву, и толпа снова разразилась мучительным ликованием.

— Но дермос злокозненны в хитроумии, — продолжила императрица, когда улегся гомон. — Они искусили сильнейшего из охранителей, разожгли в нем злобу и похоть, превратили его в своего самого гнусного и свирепого слугу! Узрите же Ярвека!

На другом краю арены грохнула дверь, толпа завизжала, затем умолкла, будто не случилось ничего примечательного. Может, это новая шутка императрицы, способ подстегнуть страх перед тем, как явить очередной кошмар? Но императрица с явным раздражением смотрела на распахнувшуюся дверь.

Затем раздался рев. Он наполнил арену сверху донизу, пронизал Риву до костей, но не яростью, а болью. В крике слышалось отчаяние, и безнадежность, и лютая мука.

Варулек сказал, чего ожидать, но никакие слова не смогли бы передать открывшееся зрелище. Однажды Рива и Ваэлин странствовали с менестрелями и видели обезьянок, мелких проказливых тварей, любящих шипеть и царапать пальцы, неразумно просунутые в клетку. На вечернем представлении хозяин играл на флейте, а обезьянки танцевали, верней, прыгали вразнобой, почти не слушая музыки. Риве показалась абсурдной сама мысль о том, что вышедшее на арену чудовище родственно тем жалким бесенятам. А может, легенда про дермос — вовсе не сказка и монстры из подземелий в самом деле существуют?

Чудовище бежало — а верней, скакало галопом — на четырех лапах и подняло облако пыли.