— Я вот что тебе скажу, — поднял голову задержанный. — Ты ничего обо мне не знаешь и мало что узнаешь. Иначе ты был бы в курсе, что я договоров не нарушаю. Сегодня тебе повезло, тебе перепало, чем меня можно прижать. Можешь себя поздравить, мент. И не мешай мне, а то наделаю еще ошибок.

Ну? Где же эти «зубры»? Вечно ждать приходится…

14.12.99, день

Это участок набережной Фонтанки от Пантелеймоновского моста, что переходит в улицу Пестеля, до Невы знавал многолюдье разве только в дни демонстраций трудящихся по случаю пролетарских праздников в далекие уже застойные годы.

Тогда трудящиеся с шариками и раскидаями разбредались от Дворцовой площади в разные стороны и долго еще толпами гуляли по центру города.

А так — редкий прохожий, особенно по будням, тем более по утрам.

Сейчас было далеко не утро, сорок минут назад перевалило за полдень, но всех собравшихся здесь сегодня, четырнадцатого декабря, волновало то, что происходило на этом месте именно утром, в начале десятого, двенадцатого ноября. Издали машины, выстроившиеся друг за другом вдоль набережной, и людей, кучкующихся вдоль парапета, легко можно было принять за участников разбора ДТП. Но вблизи становилось очевидным, что сине-желтый «уазик» не гибэдэдэшный, а люди ведут себя чересчур спокойно для аварии. Зато, когда замечался катер на темных, свободных ото льда водах Фонтанки, для умного человека картина прояснялась: это менты что-то вылавливают из речки, может быть, труп. Людей сторонних, то есть зевак, присутствовало немного, человек пять, на всякий случай они держались в отдалении.

Лейтенант Виктор Беляков свободным ото льда водам Фонтанки радовался. Нынешняя питерская зима, то есть, считай, одна большая оттепель, бесившая его вечной слякотью, наконец-то сыграла и на него. Хотя, судя по той небывалой оперативности, с которой решился вопрос с катером и водолазами, их бы и крепкий лед не остановил. Скажем, при гнали бы солдат, и те бы продолбили прорубь. Ведь не студентишку какого-нибудь пришили, не слесарюгу, а господина депутата. И по вопросам технического обеспечивания следственного эксперимента оказывали телефонное содействие не однокурсники или собригадники, а депутаты второго города России. Да и милицейское начальство все сделало со своей стороны, чтобы поскорее раскрыть громкое заказное и оперативно отрапортовать о том, предаваясь мечтам о новых погонах и креслах помягче прежних. Но, кстати, и он, лейтенант Беляков, чувствовал, как надувается в нем пузырь гордости. И ничего не мог с собой поделать. А ведь гордиться было еще рановато. Мало ли что он оказался в центре внимания и о нем расспрашивал Григорцева сам генерал. Если этот следственный эксперимент провалится, то быстро обнаружится недостаточность улик, и дело в суде может развалиться. Сейчас имеется чистосердечное признание киллера и опознание, на котором старичок, бывший директор гастронома на Малой Садовой, признал в нем человека, вышедшего из ворот дома, где жил Марьев, в форме милиционера во время, совпадающее со временем убийства. Если вдруг (всякое бывает) на суде киллер откажется от своих прежних показаний, то останется один старичок. Может и не хватить.

— Когда выкатываешься? — попыхивая неизменной тонкой вонючей сигарой, подошел и по примеру Белякова облокотился на перила набережной опер Ермолаев.

— Ты вот каркай больше! — разозлился Виктор. — Докаркаешься, и никакой проставь! вам не будет, ни грамма. Потому что если они, — Виктор показал вниз, на катер, где возле мотора сидел человек в полушубке, — ни хрена не найдут, то я огребу не ордена, а схлопочу по шее за обман начальства.

— Брось, — Ермолаев послал в воды Фонтанки желтый плевок.