Было совершенно очевидно — это уверенный, знающий себе цену человек. Гюрзе пришло в голову, что от него, от этого экранного незнакомца, наверняка пахнет дорогим одеколоном. И еще он, наверное, разбирался в живописи и знал толк в антиквариате, Как угодно это назовите — флюиды, токи, женское чутье, — но факт остается фактом: Гюрза ощутила, что приходит желание, почувствовала, что этот мужчина ей нужен.

Кто же он такой? И тут, словно по заказу, на экране появились субтитры — фамилия, имя и отчество, а также профессия героя передачи. Разумеется, Юмашева слышала эту фамилию. Да кто ж ее не слышал!? И тотчас же промелькнуло: «Невозможно, не получится. Кто я, а кто он?» Но если бы она боялась препятствий, то не стала бы Гюрзой.

И Юмашева начала действовать. Раскрыв записную книжку, она набрала телефонный номер. Услышав знакомый баритон, сказала:

— Здравствуй, Аркадий.

— А!.. — послышалось в трубке. — Мое почтение великолепной Гюрзе. Я на подозрении?

Аркадий был хорошим парнем, потому что мог себе это позволить. Одержав победу в борьбе за популярность, он прочно стоял на своих телевизионных ногах и знал, что сумеет делать программы на любом из каналов. Они познакомились года четыре назад, когда он снимал репортаж о ментах, а она была откомандирована начальством ему в помощь.

С тех пор они иногда виделись, много пили при этом и подолгу болтали. Аркадий знал всю местную светскую тусовку и почти всю московскую.

— Да, ты на подозрении. По вашему каналу до сих пор выступает… — Она назвала фамилию. — И я подозреваю, что ты с ним знаком. Есть что сказать в оправдание?

— Поймала, сдаюсь. Я даже делал о нем когда-то очерк. Он в чем-нибудь замешан? Ограбил ларек, кошель тиснул, огрел сковородой сожительницу после совместного распития? То-то я гляжу, он в депутаты рвется.

— Ты меня можешь с ним свести?

— Разумеется. Это что, как говорят таможенники, для личных надобностей?

— Для них, родимых.

— Тогда тем более. Жди моего звонка по медному проводу.

Аркадий позвонил через час.

— Взял его при выходе из студии в интеллектуальный захват, — доложил он. — И с ходу заехал в лобешник — прямо и бесхитростно. Говорю, с тобой, мон шер, хочет познакомиться т-а-к-а-я, — Аркадий причмокнул, — женщина, эх! Прилагаю. говорю, мои самые лестные рекомендации. Что скажешь? «Ради бога», — отвечает он. И знаешь, до чего мы договариваемся? До того, что на следующей неделе состоится гулянка по случаю юбилея одной крутой фирмы и он там будет. Так вот, приглашение тебе сделают. И я тоже там буду — куда же без меня?..

Сегодня тридцатое ноября, и Гюрза входит в Михайловский дворец, он же Русский музей, он же — место празднования юбилея одной оч-чень богатой фирмы, занимающейся недвижимостью.

И думает Гюрза при этом обо всем на свете. Думает о том, что увидит его и будет говорить с ним (но почувствует ли он то же самое, что и она?). И о, том, что на обратном пути надо не забыть купить хлеба. И о том, что Моцарт, пожалуй, не зазвучит в строгом интерьере Михайловского дворца. Если уж станут играть, то пусть лучше Шопена. Конечно, более всего подходит к этим стенам Глинка, но он слишком торжественный и не очень-то уместен для столь легкомысленного мероприятия. А еще лучше, если обойдутся без музыки. Что же касается работы… Разумеется, Юмашева ни на минуту о ней не забывала — милицейский блок мозгового процессора не отключался никогда, даже ночью.

Вот и сейчас Гюрза, настроившись на «автоматический режим», прокручивала все оперативные варианты по Тенгизу.

Она освободилась от шубы, купленной в девяносто седьмом году в Торонто — ездила на конгресс женщин-полицейских, и пошла туда, куда идут все женщины, освободившиеся от своих шуб.