Она освободилась от шубы, купленной в девяносто седьмом году в Торонто — ездила на конгресс женщин-полицейских, и пошла туда, куда идут все женщины, освободившиеся от своих шуб.

То есть к зеркалу. Кстати о зеркалах… Где, спрашивается, монумент неизвестному создателю зеркала? Плевать, что неизвестен, — ведь какое чудо сотворил! Надо бы зафигачить ему, легендарному, монумент выше статуи Свободы. Всем бабам во всем мире скинуться по рублю, нанять Церетели и слепить грандиозный памятник. Ведь кабы не зеркало, не смогла бы Гюрза убедиться в том, что она неотразима. Только с чужих слов. Впрочем, сейчас она их и услышит. Вот появляется Аркадий, который и должен был встречать ее внизу. Вот он замер за ее спиной, кажется, ошеломленный. Большой, вальяжный, в смокинге, при бабочке — любимец телезрительниц. Она оборачивается и делает шаг ему навстречу.

— Смерть мужчинам, — выдавил он вместо приветствия. — Глаза портретов будут следить только за тобой. Диана, вышедшая на охоту за скальпами мужчин.

Она взяла его под руку.

— Я же не могла с таким импозантным мужчиной кое-какой войти в залы, битком набитые новой русской аристократией, не могла же явиться сюда занюханной милиционершей в сереньком заплатанном платьице.

Они направились наверх.

— Но ты перестаралась. Теперь тебя возненавидят все присутствующие здесь дамы. Ибо мужчины будут смотреть только на тебя.

— Он уже здесь? — спросила Гюзель.

— Да, — кивнул Аркадий. — Уже прибыли-с…

С законной супругой.

Гюрза переступила порог первого зала, и тотчас же все взгляды обратились в ее сторону; мужчины смотрели на нее с восхищением, а женщины с завистью. Однако Гюрза прекрасно понимала и тех и других, женщин в особенности. А если б они, эти завистницы, узнали, откуда у нее такое платье, то офонарели бы окончательно, Ох, как хотелось бы, чтобы им стало известно, кто ее сегодняшний визажист. Визажист не из модных салонов, где они пачками оставляют деньги, заработанные их мужьями, а из грязи. Из этой же человеческой грязи вышли и многие из них, хотя теперь они взирают на простых смертных свысока своего — как им представляется — Олимпа.

Гюрза усмехнулась. Нет, она не презирала супружниц «рюс нуво», — даже наоборот, понимала и принимала. Ибо каждый сам выбирает свой путь, и идущий по нему упорно, до конца, достоин лишь уважения. Юмашева выбрала одиночество и службу в органах, а они — богатство и бомонд. «Но каких усилий стоит несчастным новорусским женам поддерживать пламя в семейном очаге? — подумала Гюрза. — Каково быть верной подругой своего избранника, у которого что ни день рушатся банки, на которого наезжают налоговая и бандиты, которого обманывают хитрые поставщики? Каково терпеть их недельные загулы, которые — не от хорошей жизни, и проблемы в постели, которые оттуда же? Это знают только они. Поэтому мне их даже жалко… Но, черт возьми, очень уж хочется, чтобы они узнали про мой сегодняшний наряд!»

Дело в том, что платье для Гюрзы подобрала шикарная проститутка по кличке Лола. Питерская Кармен, красивая и сексуальная, умная и расчетливая, прирожденная шлюха, которой природой было предназначено соблазнять и покорять. Наделенная даром обольщения, она развила в себе этот дар до высот искусства. Черт знает как, но она могла довести до исступления любого мужика, заставить, любого импотента ощутить себя рядом с ней непревзойденным Казановой. Уже давно она за месяц зашибала столько, сколько обыкновенная, рядовая и за год упорного труда не заработает.

Но незаурядность, талант, высокий профессионализм ценятся в любой среде, разве только где-то это приносит деньги, а где-то — репутацию и уважение.

Лола уже давно не была проституткой в привычном смысле слова.