– Вы понимаете, Брум, что саркофаг имеет очень ограниченный объем. В нем может быть место для мужа, жены и, возможно, для их детей. А если нам удастся реализовать свою идею, мы создадим усыпальницу, в которой хватит места для целой семьи или – смеем ли мы предположить? – для целой династии.

Дикон прекрасно понимал все, что ему объясняли, но ему было очень трудно с этим согласиться.

– Бедный Генрих Шестой! Его жена и сын умерли. Он сам был очень болезненным человеком. – Дикон показал на чертеж и посмотрел на присутствующих, улыбаясь своей открытой и доброй улыбкой. – Его тонкие кости едва ли заполнят все это пространство…

Наступило молчание, и Дикон впервые осознал, что его собеседники чего-то не договаривают. Однако Роберта Вертье то ли тронула улыбка юноши, то ли ему действительно нужен был помощник, полностью посвященный в его идеи и разделяющий их, который сможет заменить его, когда он сам уже не в силах будет работать, но только он решил рассказать Дикону все, что было известно ему самому об этом проекте.

– Мастер Дэйл считает вас надежным и благоразумным человеком, – сказал он, откидываясь в кресле. – Честь, которая будет оказана Генриху Шестому, это только начало. Это жест, назначение которого – заручиться согласием аббата и получить необходимые деньги. Ибо работа, которая нам предстоит, будет стоить очень дорого. Понадобятся сотни новых, блестящих соверенов, которые отчеканит король. Мы построим семейную усыпальницу Тюдоров, которой предстоит прославить в веках эту блестящую династию. И сейчас, когда у короля родился первый сын, он больше, чем когда-либо, хочет преодолеть все трудности, чтобы мы могли начать работу.

Дикон медленно положил на стол необыкновенный чертеж. Он постепенно начинал понимать и сознавать все происходящее.

– Вы хотите сказать, сэр, что это будет часовня Генриха Седьмого, усыпальница его семьи? – спросил он, слишком потрясенный, чтобы спрятать свои чувства и придать голосу деловой характер.

Роберт Вертье не мог не заметить волнение Дикона, но приписал его тому впечатлению, которое произвело на юношу величие поставленной цели.

– Да. И Его Величество сам посвящает этому плану каждую свободную минуту. Король сам делает эскизы и наброски, хотя могут пройти месяцы прежде, чем мы сможем приступить к работе. Король более деловой человек, чем многие клерки в его Казначействе, и лучше, чем они, понимает, откуда можно будет взять деньги. Его Величество гордится своим уэльским происхождением и своим родством с герцогом Ланкастером, третьим сыном короля Эдуарда Третьего. Эта часовня и эта усыпальница навсегда сохранят память о нем, как об основателе великой династии Тюдоров.

А в это время истерзанные останки последнего Плантагенета в забвении покоятся в монастырском саду, подумал Дикон. Он вдруг заметил, что, как и Танзи с мачехой в свое время, ведет два диалога – один молча, а второй – вслух.

– Сам аббат постепенно начинает склоняться на нашу сторону и разделяет наши намерения и планы, – продолжал Роберт Вертье. – А ведь он не имеет никакого отношения к строительству. Слава об этой усыпальнице дойдет до Рима. Вам предстоит работать с лучшими архитекторами, строителями и мастерами. Его Величество собирается пригласить из Италии самого мастера Ториджиано, чтобы он сделал портреты на саркофагах. И непременно предполагается выбрать какой-то символ, который будет многократно повторен на оградах, решетках и в нишах.

– Какой символ? Эмблема? – запинаясь, произнес Дикон, привыкший только к эмблеме Плантагенетов – щит, на котором шкура леопарда, и геральдические лилии.

– Золотая корона на ветке терновника, в память о Босворте, – пояснил Уильям Вертье, не подозревая, что именно эти его слова сыграли решающую роль в намерениях Дикона, к осуществлению которых он уже был близок.