– Сэр, даже если бы я прожил сто лет, я не смог бы выразить свою благодарность – нет, восторг! – по поводу того, что вы сочли меня достойным такого предложения. Но я не могу ни принять его, ни подписать контракт.

И он бессознательно подкрепил свои слова жестом, означающим отказ от чего-то не менее священного и ценного, чем Кубок Грааля.

Дэйл уставился на него в недоумении.

– Господа, – начал он. – Этот юноша иногда ведет себя так странно… Эта неуверенность в себе, нервозность… Бог знает, что еще… Вы ведь помните, господин Вертье, как он волновался перед экзаменом.

– Да, помню. И мне это понятно. Скромность художника, который не уверен, что справится с работой, даже если отдаст ей все свои силы.

Он смотрел на юношу, не понимая, как такой неуверенный в себе человек может держаться с подобным достоинством.

– Однако сейчас я ничего не понимаю. Дело не в том, что он боится не справиться с работой. Он просто не хочет за нее браться по какой-то… сентиментальной причине.

Не скрывая презрения, Дикон поднялся со своего кресла и направился к выходу, считая вопрос исчерпанным.

– Вы хотите сказать, что вы отказываетесь? – воскликнули в один голос двое оставшихся.

Дикон повернулся к Орланду Дэйлу, и во всем его облике была мольба.

– Это нечто такое, чего я не могу сделать, – начал он, но Дэйл прервал его с гневом и ненавистью.

– Да за такую работу любой, подобный вам выскочка, был бы рад отдать голову!

– Лучше я буду делать то, что в моих силах, на что я гожусь, – через силу проговорил Дикон.

Но Орланд Дэйл не мог справиться со своим гневом.

– Клянусь небом, у вас не будет никакой работы! – рычал он. – Вы неблагодарны, но это еще не все. Вы поставили меня в идиотское положение и оскорбили двух самых уважаемых и признанных мастеров в нашем деле. Я умываю руки и не хочу больше иметь с вами ничего общего!

– Время покажет, кто был прав, а кто и проиграл, отказываясь от своего шанса. Есть много других желающих. Но не из числа ваших учеников, друг Орланд!

И склонившись над списком имен, они начали обсуждать их, вычеркивая одно за другим. Дикон повернулся и пошел к двери, не разбирая дороги. Подойдя к выходу, он обернулся и вновь осмотрел просторную комнату, сравнивая свои чувства – восторг и ожидание, с которыми он совсем недавно входил сюда, с отчаянием и горечью своего нынешнего состояния. Оно было несравненно хуже, чем если бы ему вообще не довелось побывать здесь. Для этих троих, самых прославленных и могущественных людей в его ремесле, он перестал существовать. Отныне у него не будет работы, и он навсегда лишился надежды создать себе имя и прославиться.

Глава 23

– После того, как Орланд Дэйл уволил меня, ни один человек в Лондоне не даст мне работу. Для тебя это ужасно. Но все-таки, Танзи, скажи, что ты понимаешь меня! – умолял Дикон. – Ведь ты знаешь, что я не мог участвовать в создании усыпальницы Тюдоров!

– Мне кажется, я перестала бы уважать тебя, если бы ты согласился, – медленно ответила Танзи. – Хотя, наверное, многие предпочли бы деньги и хорошие перспективы, окажись они на твоем месте.

– Похоже, что на моем месте мог оказаться только я один, – с горечью ответил Дикон.

Была поздняя ночь, они сидели возле догорающего камина в своей гостиной, в доме, где были еще совсем недавно так счастливы.

Как только он вернулся домой, Танзи сразу же поняла, что случилось что-то плохое: сперва он задержался у стойла, потом когда Дикон уже вошел в дом, она даже не узнала его шагов, потому что всегда его походка была легкой и энергичной, а на этот раз он шел с явным трудом.