Он замолчал, и в тишине было слышно, как где-то за окном проносится машина, и как тяжело дышит Момо, улавливая запах его страха и моей боли.

— Но на месте была не полиция, — продолжил он, и в его голосе появились новые, металлические нотки — смесь отвращения и страха. — Там были они, люди Мураками, или, если быть до конца честным, люди Кэзуки. Он был не в себе, совсем. Его трясло. Он не кричал, а почти визжал, захлёбывался, у него текли слёзы по лицу, и он твердил одно и то же, снова и снова…

Фурукава поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидел отражение его боли и ужаса.

— Он твердил, что это ошибка, что это перебор, что нужно было просто напугать, чтобы стали посговорчивее, вогнать в кювет, но тот водитель не сбросил скорость вовремя… их просто слегка «вдарили», как он выразился. Слегка. — Доктор фыркнул, и это прозвучало горько и цинично. — Но от этого «лёгкого» удара машину вынесло на встречку и прямиком в столб.

Я сидел, не двигаясь. Казалось, я превратился в камень. В ушах стоял оглушительный гул. Я чувствовал странное, почти физическое ощущение — будто кто-то только что вбил мне в грудь гвоздь. Один. Потом второй. Третий. Каждое слово Фурукавы было новым гвоздём в крышку гроба, в котором хоронили мою прежнюю жизнь и мою версию прошлого.

Странно, казалось, какое мне дело до того, что происходило с «прежней версией меня». Было и было, для меня это лишь биография какого-то незнакомого, ну или малознакомого человека, не больше. Но тяжесть на сердце не была мнимой. Очевидно, я настолько сильно погрузился в свою новую жизнь, что не делаю разделения — моё и его. Хотя, я это понимал и раньше, иначе для чего мне потребовалось продолжать выяснять правду о своём прошлом.

— Они хотели напугать, — мои губы едва шевельнулись, выдавив из себя хрип, я с трудом узнал свой голос. — Запугать. Но почему? Из-за проекта «Хронос»? Из-за отказа продолжать исследования? Почему?

Фурукава горько усмехнулся, разводя руками, показывая мне своё бессилие.

— Я не знаю деталей, Канэко-сан. Я знаю только то, что услышал тогда от обезумевшего мальчишки. А я просто констатировал смерть. А потом… потом я молчал всё это время. Я запер этот ужас внутри и молчал. Потому что боялся. Боялся за себя, боялся за свою семью. — Его голос дрогнул, в нём послышались слёзы, которые он не проливал. — А теперь… Теперь Кэзуки нет. И спросить действительно больше не у кого. Те, кто отдавал приказ… они всегда остаются в тени. Кэзуки был всего лишь… исполнителем, слишком рьяным исполнителем. Игрушкой в руках тех, кто сильнее. И мне показалось, — он снова сглотнул, — что боялся он тогда не гнева своего дяди. Хотя, я тоже могу ошибаться.

Он поднялся с дивана, его движения были медленными, будто он постарел на десяток лет за эти несколько минут. Он выглядел опустошённым, но в то же время на его лице появилось какое-то странное облегчение — облегчение человека, сбросившего с плеч непосильную ношу, даже если это означало переложить её на другого.

— Я рассказал вам всё, что знал, — он произнёс это тихо, но твёрдо, глядя мне прямо в глаза. — Просто потому, что вы имеете право это знать. Вы имеете право на правду, какой бы горькой она ни была. Простите меня. За молчание, и за трусость.

Он не стал ждать ответа. Не стал ждать моих упрёков, вопросов или прощений. Он просто развернулся и медленно, ссутулившись, побрёл к выходу, оставив меня одного в центре гостиной.