Каору, замерший у монитора в позе напряжённого ожидания, удивлённо уставился на меня, на кожаный портфель, на моё запыхавшееся, раскрасневшееся лицо. В ответ я расстегнул замки и показал ему потёртый шильдик с выдавленным серийным номером.

— Оболочка, Каору! Он имел в виду буквально оболочку! — Я почти кричал. — Самый надёжный пароль — тот, что всегда с тобой, на самом видном месте, но на который никто и никогда не смотрит! Этот портфель! Этот номер!

С нетерпением, едва попадая по клавишам дрожащими пальцами, я ввёл заветную последовательность цифр. Экран на секунду потемнел, а затем… открылось новое окно со встроенным проигрывателем. Чёрный экран и единственная, пульсирующая кнопка «play» в центре, как зрачок гигантского кибернетического глаза. Дрожащей от возбуждения и неподдельного, животного страха рукой я щёлкнул на кнопку «play».

Видео запустилось. Человек на экране — Канэко Хироти — сидел в знакомом уже мне по «Музею» кабинету на складе 13-B. Он выглядел не просто измождённым, а опустошённым до самого дна, но его глаза горели фанатичной серьезностью. Он говорил прямо в камеру, его речь была немного сбивчива, с паузами, будто он тщательно подбирал слова.

— Если вы видите это… значит, мои худшие опасения подтвердились. Данные по моим исследованиям заинтересовали не тех людей, и чаша терпения тех, кто стоял за проектом, переполнилась. Мне пришлось изъять основные материалы и само устройство, чтобы спасти его от них… Или, может быть, спасти их от него. Однажды я уже совершил роковую ошибку, доверившись им. Не повторяйте её. Кто бы вы ни были — коллега, вор, мой повзрослевший сын… — прошу вас. Выслушайте меня. Вы держите в руках живое воплощение кошмара теоретической физики, самую страшную ошибку из всех, что только может совершить ученый.

Мы прежде думали, что открыли величайший секрет мироздания — локальное манипулирование энтропией для пересчета вероятностной волны в точке отсчета. Мы называли это «Контрольной Точкой». Красиво, не правда ли? Звучит как контроль, власть над временем.

Но это не власть, это самоубийственный паразитизм.

Устройство не создает время заново. Оно грубо, как топором, отрубает отрывает кусок от ткани реальности и заставляет его бесконечно повторяться. А платит за это не пользователь. Нет. Платит весь мир вокруг. Мы называли это «ценой наблюдателя» — тошнота, кровотечение, клеточный распад. Это был самообман. Это был не наш персональный счёт, это был крик боли самого мироздания, симптом его болезни.

Каждый откат — это не микроскопический разрыв, а рваная, кровоточащая рана микроскопический разрыв в полотне причинно-следственных связей. Кажущееся незначительным событие здесь — выпавшая из рук монетка, случайный чих прохожего — порождает лавину непредсказуемых изменений там, в тех мирах, вероятность которых мы подавили своим вмешательством. Мы не переписываем историю, мы бесконечно обкрадываем её. Мы превращаем многомерное, живое древо вероятностей в жалкую, убогую закольцованную петлю. С каждым использованием мы не приближаем, а тащим за волосы некий критический порог… порог окончательного коллапса.

Мои расчеты, мои приборы — всё подтверждает это. Но я чувствую это и на уровне инстинктов, кожей. Реальность становится хрупкой, стеклянной. Она трещит по швам, которые прошивают всё сущее, и сначала их видишь только ты один. Но трещины имеют свойство расширяться. Но однажды она может не выправиться.

Поэтому я умоляю вас. То, что вы считаете величайшим даром — есть величайшее проклятие. Оно не просто ворует ваше здоровье.