Через полчаса Хуан и Зеппе Фарина стояли на крыле мостика. Команда занималась косметическим ремонтом повреждений. Релинги меняли, а в местах, где рвались гранаты, клали толстый слой водостойкой краски. Пробоины от зенитной пушки заваривали снаружи, спуская по борту людей в монтажных люльках. Макс Хэнли составлял список покупок, необходимых, чтобы вернуть кораблю прежний «лоск».

Море было спокойное — «Орегон», особо не напрягаясь, делал чуть больше тридцати узлов. В наушниках комариным писком зазвучал высокий голос Линды Росс:

— Командир, на радаре цель в четырех милях прямо по курсу.

Хуан приник к биноклю и через мгновение обнаружил на пустынной поверхности океана крошечное пятнышко.

Через пару минут стало ясно, что это рыболовецкий катер, вроде того, на котором причалили к «Орегону» пираты.

— Когда подойдет американский эсминец? — спросил приятеля Кабрильо.

— Завтра на рассвете. Как раз успеем в темноте убраться подальше. Диди с друзьями еще не очнутся, хотя в любом случае от препарата тошнит так, что они будут тише воды ниже травы. Не бойся, на катере нет ни рации, ни горючего, а наткнуться на них раньше вашего флота тут некому.

Эрик подвел «Орегон» бортом к катеру, чтобы на него можно было легко перепрыгнуть из доковой камеры. Суденышко надежно пришвартовали к сухогрузу. Кабрильо и Фарина лично перетащили Диди на провонявшую рыбой посудину, отволокли в каюту под рулевой рубкой и швырнули на неразобранную постель. Они немного перестарались — голова бандита сильно ударилась о спинку кровати.

Кабрильо посмотрел на главаря с нескрываемым презрением.

— В Гуантанамо бы тебя, жаль, решать не мне. Самая жуткая камера в самом жутком застенке — и то будет слишком хорошо, а уж европейская тюрьма после здешней жизни курортом покажется. Надеюсь, приговорят к пожизненному и у тебя хватит совести сдохнуть прямо в зале суда.

Поднявшись на палубу, Кабрильо не смог сдержать смех: Линк и Эдди привязали Азиза к стулу с удочкой в одной руке и бутылкой пива в другой.

Едва отдали швартовы, Хали Касим, руководитель службы связи, сообщил по сети:

— Командир, вас срочно вызывает Лэнгстон Оверхолт.

— Переключай сюда. — Кабрильо сделал паузу. — Привет, Лэнгстон, это Хуан. Имей в виду — ты на громкой связи. Наш общий знакомый из Италии тоже тут.

— Опустим любезности, — заявил Оверхолт, звонивший прямо из Лэнгли. — Когда сможешь быть в Триполи?

— Смотря как пройдем Суэцкий канал. Дня через четыре. А что?

— Госсекретарь вылетела туда на предварительные переговоры. Мы только что потеряли связь с самолетом. Есть опасение, что он разбился.

— Дойдем за три дня.

ГЛАВА 7

Над пустыней Сахара

Палец соскочил со струн. Фиона выругалась. Быстро оглянувшись, она убедилась: никто ничего не слышал. Вообще-то в задней части салона, где располагалась ее личная комната, больше никого не было, только Фионина мама твердо верила, что от привычки сквернословить отлично избавляет мытье рта мылом, и память об этом не стерлась даже за сорок лет.

Скрипка позволяла бежать от реальности, забывать обо всем и думать только о музыке. Ничто другое так не успокаивало. Став главой Госдепа, Фиона нередко ловила себя на мысли, что лишь благодаря скрипке до сих пор не сошла с ума.

Такие, как Фиона Катамора, появляются на свет раз в столетие. В шесть лет она уже давала сольные скрипичные концерты. Ее мать с отцом, родившихся в Японии, интернировали во время войны. Они научили дочь говорить по-японски. Дополнительно девочка выучила арабский, китайский и русский. В пятнадцать Фиона поступила в Гарвард, в восемнадцать — стала аспиранткой юридического факультета.