Теперь нужно было пройти Наветренный пролив, в котором нас тоже могли поджидать. И испанцы, и пираты, и вообще кто угодно. Поэтому я решил держаться поближе к берегу Испаньолы. Сомнительное решение, конечно. В многочисленных заливах и бухтах могли прятаться целые эскадры пиратов, но мы всё-таки находились возле французской части острова, и я сильно сомневался, что кто-то посмеет на нас напасть.

А после того, как пройдём Наветренный — выйдем дальше в море, прочь от всех островов и посёлков, и пойдём напрямик к Сен-Пьеру. Так будет безопаснее, хотя мы всё-таки будем пересекать несколько торговых путей, испанских и голландских. Нам путь предстоял совсем неблизкий, километров на триста дальше, чем если бы мы пошли вдоль северного берега Испаньолы. Но зато через безлюдную и пустынную местность, а значит, нас там вряд ли будут поджидать.

Собственно, нападения я не боялся, понимая, что «Поцелуй Фортуны» может отбиться от почти любого преследователя, а если не отбиться, то удрать. Но то бригантина, опасная, маленькая и юркая, как молодая щука. А вот флейт, беззубый и тихоходный, вообще ничего не сумеет сделать в бою, и поэтому вынужден был держаться к нам максимально близко, будто застенчивый ребёнок хватается за юбку матери. Ну а мы были вынуждены постоянно его ждать. И если вдруг нападение всё-таки произойдёт, то нам придётся вступать в бой, задерживая вероятного противника, пока «Дофин» будет улепётывать, сверкая пятками. Незавидная роль для нас, но другого выхода я не видел.

Мы, наконец, обогнули Испаньолу с запада, прошли мимо безымянного маленького островка между Испаньолой и Ямайкой, а затем круто повернули к юго-востоку. Впереди лежал бескрайний простор открытого моря, и мы смело отправились прямо туда, в синюю неизвестность.

Я, пожалуй, ни разу ещё за всё время, проведённое здесь, не отходил в море настолько, чтобы берег скрывался из вида. Всегда на горизонте маячила какая-нибудь земля, хотя бы в виде тонкой серой полоски. Теперь же впереди не было ничего, кроме синих волн и серого неба, сливающегося с морем в одно целое. Стало страшновато, но я надеялся, что мы сможем точно определить широту и скорректировать курс в нужный момент. В конце концов, у нас тут было два капитана и штурман, уж хоть кто-нибудь да сумеет.

Ветер вновь переменился, снова пришлось идти галсами, а значит, идти придётся ещё дольше. Я уже несколько раз успел пожалеть, что вообще согласился на эту работу, и не сомневался, что пожалею ещё. Время тянулось ужасно медленно, даже при том, что я сам регулярно стоял на вахте вместе со всеми, а периоды вынужденного безделья забивал обучением юнги, заботой о раненых и фехтованием.

Спустя два дня такого путешествия мы попали в штиль.

Сперва ветер становился всё слабей и слабей, едва наполняя наши паруса, так, что мы тоже тащились, как беременная черепаха, а потом он исчез вовсе. Паруса обвисли безжизненными тряпками.

На горизонте вокруг было только безмятежное море, на небе — ни облачка, и только «Дофин» в паре кабельтовых от нас нарушал целостность этого пейзажа. С такими же обвисшими парусами. Дневной зной вдруг показался чуть более палящим.

Матросы поглядывали то друг на друга, то на меня, то на боцмана, который ходил по шкафуту, тихонько что-то насвистывая и похлёстывая себя палкой по ноге.

— Месье Гайенн! — позвал я.

Старик обернулся, поправил обвисшую шляпу, заковылял на корму.

— Кличете ветер? — хмыкнул я, когда он подошёл ближе, так, чтобы можно было спокойно друг друга слышать.

— Маленько, — сказал он.

— Надолго штиль, как считаете? — спросил я, обмахиваясь шляпой от жары.

— Может и надолго, — пожал плечами боцман.