|
Умело обрабатываемые поместья полны были бесчисленных садов и огромных, чрезвычайно плодородных полей, где собирались лучшие фрукты, снимался богатейший урожай. Дальше паслись стада — в степях, по сравнению с которыми все луга Франции и других стран показались бы пустынями и болотами. Бесспорно, гордая барышня, державная владетельница, или почти что так, столь замечательного наследия, имела право смотреть свысока на этого простого и грубого матроса, Тома Трюбле, рожденного в бедном краю, затопленном дождями и туманами, Тома Трюбле, который вместо предков перечислял одни только подвиги. Так что время от времени Хуана, вдруг решив, что слова ее пробили брешь в упорной воле корсара, прерывала себя посреди какого-нибудь удивительного рассказа и заводила свою старую песню:
— Видишь, какой, выкуп ты теряешь из-за своего упорства!.. Ну! Отведи меня в Сиудад-Реаль и положись на щедрость моих родных!.. Не то.. Но тогда взгляд Тома, под пушистым сводом его нахмуренных бровей, сверкал таким грубым блеском, что девушка, внезапно робея, несмотря на свою кичливость, не смела даже закончить начатой фразы и замолкала. Она вознаграждала себя в другие часы. И часто Тома приходилось склонять голову и отступать перед своей пленницей. Хуана даже оказывалась сильнее в те минуты, когда Тома готов был ее считать слабой и беззащитной. В самом деле, почти каждую ночь Тома Трюбле, мучимый бессонницей, покидал свою койку и свою каюту и шел полураздетый бродить по палубе при звездах. Тропическая жара не имеет конца, и пыл ее опасен как с утра до вечера, так и с вечера до утра. Тома, задыхавшийся в своей запертой каюте, бродил от юта до бака, чтобы освежиться хоть легким ночным бризом. Но все было напрасно, так как мертвый штиль давил в это время море. И тяжелый аромат деревьев и цветов с острова, густыми волнами клубившийся над водой, как бы сливался с неподвижным воздухом, тяжелым, как туман, отягчая его еще больше и делая почти неподвижным для дыхания. С воспламененными нервами Тома метался еще некоторое время, созерцая то молчаливый и замерший океан, то совсем темный берег, то усыпанное алмазами небо, где струился Млечный путь, как широкий жемчужный поток в берегах из самоцветных камней. Жгучая ночь наполняла тогда горячей лавой жилы корсара. Он возвращался вдруг в ахтер-кастель, затем решительным жестом человека, внезапно принявшего решение, толкал дверь каюты, где спала Хуана… Но спящая Хуана не просыпалась. И Тома, остановленный этим нежным сном, который какая-то таинственная сила заставляла его чтить, стоял на пороге двери, не смея ступить шагу. Тщетно на смятой постели простиралось пленительное тело. Тщетно округлая грудь поднималась дыханием спящей. Тщетно сжимался красный рот. Тщетно раскидывались по воле случая руки и ноги словно для того, чтобы казаться и невиннее и соблазнительнее… Тома, побежденный, укрощенный каким-то неведомым богом, покровителем этой невинности, подвергаемой таким опасностям, скорее закрывал полуоткрытую дверь и боязливо возвращался к собственной постели…
V
Как-то вечером жители Тортуги увидели причаливающую к пристани шлюпку, на которой сильными взмахами греб одинокий гребец. Удивленные прохожие стали останавливаться на набережной, потому что своим внешним видом этот гребец не похож был на индийского рыбака, — из тех, что снабжают колонию морскими черепахами и ламантинами, усладительной пищей; также и шлюпка не походила на туземную пирогу, выдолбленную в стволе акажу. Мужчина выскочил на берег, сильной рукой вытащил на него свой ял и направился к городу. Тогда, увидав его вблизи, жители узнали Тома Трюбле.
* * * В течение шести недель Тома Трюбле, замкнувшись в своем уединении на борту фрегата, не желал его нарушать даже для того, чтобы запастись на берегу свежими продуктами, довольствуясь солониной из камбуза или той рыбой и дичью, которую ему доставляли редкие торговцы, отваживающиеся продавать свои товары судам, стоящим на рейде. |
