— Захотят, — уверил Тома Трюбле.

* * *

И Братья Побережья еще лишний раз полюбовались искусством маневрирования их капитана и командующего. Фрегат так тонко лавировал, что пристал левым бортом, во время отлива, в ста саженях всего от форта святого Иеронима, ко все же вне обстрела испанских пушек. Дело в том, что в море наискось выдвигалась песчаная коса, к северо-западу от верка, и бойницы восьми орудий не были рассчитаны для нападений на эту косу. В этой-то защищенной зоне и остановился «Горностай». И сто флибустьеров, заранее намеченных Тома и лично им руководимых, могли, таким образом, достигнуть гласиса без боя.

Тогда осажденные заняли свои бойницы и стали стрелять из мушкетов, но довольно вяло, так как после первого же выстрела ответ авантюристов, стрелявших, как ни один солдат в мире, сшиб всех испанцев, головы которых хоть сколько-нибудь возвышались над стеной. Не успело четверо из них свалиться, как уже остальные старались высовывать одни только мушкеты на вытянутых руках, стреляя как попало, лишь бы не подставлять под пули собственную шкуру. Эти плохо направленные выстрелы не могли флибустьерам причинить большого вреда. Все же они скоро привели Тома в раздражение. Соскочив в ров, во главе двух десятков своих людей, — остальные продолжали защитную стрельбу, — он влез по живой лестнице, втихомолку перебрался через стену и один, вскочил в укрепление. Через мгновение половина его людей присоединилась к нему; и этого короткого мгновения оказалось достаточно, чтобы шесть испанцев, пораженных абордажным палашем корсара, очутились на земле. Уцелевшие, думая, что видят черта, побросали оружие. Большую часть этих несчастных прикончили. Тем не менее, Тома вспомнил, очень кстати, что ему нужны пленные, и приказал пощадить необходимых восемь человек, которых со связанными руками немедленно отвели на фрегат. Во время сражения начался прилив, и «Горностай» был уже на плаву в стороне от косы, готовый двинуться к новым победам…

Но раньше, чем распустить паруса, уроженец Дьеппа, ведавший рулем и парусами, направился к Тома Трюбле узнать, на какой курс лечь, раз для того и взяли форт, чтобы «достать языка» и узнать из уст испанцев, какой путь наименее труден.

Но Тома, по своему обыкновению, вышел из битвы, кипя мрачной яростью. Сначала он был раздражен оказанным сопротивлением; затем трусость врага обратила это раздражение в гнев. Наконец, взобравшись сам на стену и лично приняв участие в битве, он сильно разгорячил себе кровь, а последовавшее избиение не только не успокоило этого дикого волнения, но, напротив, усилило его до исступления. Победителю потребовалось даже некоторое усилие, чтобы перестать убивать и дать пощаду восьмерым пленникам, которых он хотел взять себе в проводники.

Поэтому как только уроженец Дьеппа спросил, как мы видели, куда держать путь, Тома, разразившись хохотом, с глазами, светящимися, как раскаленные угли, громовым голосом отдал приказание вывести упомянутых пленников на палубу фрегата и выстроить их в шеренгу позади грот-мачты. Множество флибустьеров собралось вокруг. Тогда Тома, заметив авантюриста с Олерона, говорившего по-испански не хуже испанского короля, приказал ему объяснить пленным, какой услуги от них ожидают: провести армию к городу, избегая огня укрепленных островов.

Так и сделал Олеронец. Но речь его не увенчалась успехом. В самом деле, пленники, переглянувшись, объявили в один голос, что с них требуют как раз то, что неисполнимо, потому что единственным доступным путем к Сиудад-Реалю служит фарватер реки, фарватер, находящийся под последовательным обстрелом остальных пяти верков.

Выслушав этот ответ, Мэри Рэкэм повернулась к Тома Трюбле и усмехнулась.

— Не говорила ли я тебе, черт побери, что они ничего не скажут? — сказала она. — Живо! Повесь их и ступай себе дальше! Довольно время терять!

Но Тома, красный как огонь, заткнул ей рот.