Но Тома, красный как огонь, заткнул ей рот.

— Молчи! Я тебе сказал, что они заговорят! Погоди!

Пленники с беспокойством смотрели на капитана. Не говоря ни слова, он подошел к первому из них и обнажил саблю.

— Вот еще! — произнесла Мэри Рэкэм, хохоча еще громче, — уж не думаешь ли ты, что они лучше заговорят, когда ты снимешь с них башку.

Но больше она ничего не успела сказать, так как под ударом Тома первая голова, срубленная одним взмахом сабли, полетела, как камень из пращи, и расшиблась о палубный пояс у самых ног Мэри Рэкэм.

Семеро живых еще испанцев завопили от ужаса. Не без причины. Тома все так же молчаливо, с таким же багровым лицом подходил ко второму. Тот невольно отступил, собираясь бежать, но Тома успел дважды ему всадить в живот и грудь ту же окровавленную еще саблю. Испанец упал замертво.

Третий, видя это, крикнул: «Пощади!»

Столь же глух, как и нем, Тома разрубил его пополам, от плеча до пупка. Тома с любопытством пошарил кончиком сабли в этой мерзости, как бы ища чего-то и не находя. Труп уже не вздрагивал больше.

Тома направился к четвертому пленнику.

Тот бросился на колени, а за ним и все уцелевшие его товарищи. Все вместе, не ожидая пощады от своего палача, они принялись молить бога.

Тогда Тома, остановившись против своей четвертой жертвы, вместо того, чтобы ударить, вложил саблю в ножны.

Несчастный с надеждой поднял голову. Но коротка была его радость.

— Тросу! — приказал Тома, заговорив, наконец.

Два флибустьера принесли несколько раскрученных канатных прядей.

— Свяжите вместе эти вот две руки и эти две ноги. Три выбленочных узла и один бабий узел!

Это было исполнено.

— И бросьте пакет за борт!

Стон приговоренного заглушили волны.

Из восьми пленников осталось еще четверо.

— Вот этот человек!.. — начал Тома, разглядывая того, чья очередь настала умирать.

Он запнулся, повернул голову и посмотрел на Мэри Рэкэм.

— Ты, — снова заговорил он, обращаясь к ней, — ты что это там говорила давеча. Что нет хорошего пути, ведущего в Сиудад-Реаль.

Он повернулся на каблуках и смерил взглядом дрожавшего испанца, готового заговорить.

— Хорошего пути? — повторил Тома. — Я сейчас узнаю, три или четыре. Но этот человек, наверное, не знает ни одного!

За поясом Тома торчало два пистолета. Он схватил один из них и поднес его к лицу пленника.

— Путь… — заикнулся пленник, как будто уже заранее мертвый.

— Он не знает ни одного! — повторил Тома, спустив курок. Мозг разлетелся брызгами.

— А этот человек, — начал Тома, подходя к тому, за которым стояли еще двое.

Это был мулат, полукастилец, полуиндеец. Он упал ниц.

— Sen’or capitan! — закричал он в отчаянии, — no те mateis! Yo os dire la verdad!

— Ба! — сказал Тома, скрестив руки.

Он не на мулата смотрел, а на Мэри Рэкэм.

— Есть путь, путь верный, — утверждал мулат, все еще говоря по-испански, как будто всякий другой язык, кроме его собственного, даже жаргон флибустьеров, который понимают и на котором говорят по всей Америке, изгладились от ужаса из его памяти.

— Говорил я тебе? — повторил Тома, обращаясь к Мэри. — Говорил я тебе, что дорога есть?

— Этот путь идет вдоль западных гор… В двенадцати милях выше города Рио-Гранде переходим вброд… Перейдя вброд с левого берега на правый, вы можете вернуться в Сиудад-Реаль степью, без малейшего препятствия.