— Черт возьми! — воскликнул он, — вот то самое вино, которое мы добыли в Сиудад-Реале. Отведай-ка его и скажи свое мнение. Я готов подохнуть, если нам теперь не подобает выпить за наше свидание и за возвращение на эту Тортугу!

Он уже наполнил два стакана до краев. Луи Геноле взял свой стакан и поднял его:

— Я, — сказал он, — я хочу выпить за твое возвращение к нам, Тома, за твое возвращение в Сен-Мало!

И он до капли осушил стакан.

* * *

Затем Луи Геноле поведал свои собственные похождения. Они не были сложны. Окончив рассказ, он заключил его следующими словами:

— Еще до того, как ты взял Сиудад-Реаль, и даже до того, как ты захватил наш галион, твои подвиги широко раскрыли тебе старые ворота нашего города. Конечно, Кер-донкюфы долго кричали о мести и отрицали, что их Винцент пал в честном поединке. Но болтовню их скоро уняли. По мере того, как к нам на родину доходили слухи о всех твоих сражениях и о всех твоих захватах, по мере того, как у нашего арматора, доброго кавалера Даникана, сундуки наполнялись золотом, которое он получал по твоим векселям, все лживые наветы стали заглушаться, а твоя доблесть начала входить в поговорку. С этой минуты было решено и признано, что тебя можно обвинять, в худшем случае, в неосторожном ударе шпагой. А потом, когда я сам возвратился в Доброе Море на нашем галионе, весь народ громко сокрушался о твоем отсутствии: тебя ожидало три сотни славных ребят, и они плакали горькими слезами, что не могут понести тебя на руках.

— Ай-ай-ай! — молвил Тома не без гордости.

— Также и Кердонкюфы не только не станут к тебе придираться, но почтут за удовольствие стать твоими друзьями, можешь быть уверен: а еще приятнее им будет с тобой породниться, если только ты согласишься жениться на Анне-Марии; но ведь ты, кстати, еще и не знаешь, что случилось…

— Молчи! — прошептал Тома, вдруг перебив его резким жестом, которого Геноле сначала не понял.

* * *

В это время открылась дверь капитанской каюты, и из нее вышла прекрасная дама.

Это была Хуана, собственной персоной. Она появилась разодетая и разукрашенная самым богатым образом: в юбке из великолепной переливчатой тафты, в парчевой мантии, приоткрытой над кофточкой из тонких фламандских кружев. Что же касается лица, то Геноле должен был откровенно признаться, что никогда не видал ничего, в чем была бы хоть половина этого блеска и очарования. А стан был поистине станом королевы.

— Ага! — воскликнул Тома, сразу повеселев при виде ее. — Вот и она, легка на помине! Подойдите, моя радость, и позвольте вам представить моего брата и лучшего друга, о котором я столько раз вам говорил. Это он самый, Луи Геноле, только что вернувшийся из нашего Сен-Мало.

Луи немедленно отвесил учтивейший поклон, удивляясь про себя, что Тома научился выражаться с таким изяществом. Дама же отвечала реверансом. Непринужденным тоном, как будто говоря о чем-то заранее условленном, о чем-то бесспорном и давно предрешенном:

— Ах, я в восторге, — сказала она, — что вижу вас, и мы поистине с нетерпением вас ждали… Привезли ли вы нам добрые вести, на которые мы рассчитываем? И скоро ли мы сможем, уже без затруднений, отправиться вместе в ваш город, который мне так хочется узнать и полюбить?

II

— Итак, — спросил попозже Луи Геноле, — ты забираешь эту испанку с нами на родину?

— А что же делать, как не брать ее с собой? — ответил Тома Трюбле, по прозванию Ягненок.

И ни тот ни другой больше не разжимали рта на этот счет, прекрасно зная оба, что отныне слова ни к чему и что тайная воля, очевидно более сильная, чем воля их обоих, — даже их троих, — направляет их поступки.