Впрочем, они часто виделись, так как Луи Геноле, единственный из всех добропорядочных малуанцев, никогда не переставал, пренебрегая общественным мнением, посещать дом на улице Пляшущего Кота. И надо было почитать это большой с его стороны заслугой, так как Луи Геноле, если и не боялся нисколько осуждения своих сограждан, то до крайности страшился лукавого, его сует и хитростей. И он не сомневался, что, заходя в дом более чем подозрительного создания, как Хуана, от которого так и зашибало нос серным запахом, встречая упомянутое создание вблизи, говоря, беседуя даже с ним, как ему волей-неволей приходилось, он подвергает свою душу величайшей опасности. Но Луи, хотя и устрашенный этим безмерным риском, все же предпочитал ему подвергаться — при поддержке и покровительстве всех святых рая — и не обрекать своего брата Тома участи, которую он, Геноле, почитал со дня на день все более пагубной — в смысле благочестия.

* * *

И вот Луи и Тома разговаривали, облокотившись один возле другого о парапет куртины и смотря на море и бегущие по нему барашки. По зимнему небу проносились серые облака.

— Большие холода теперь уже не замедлят наступить, — сказал Геноле, говоря сначала о погоде, как принято для того, чтобы завязать разговор.

— Да, — ответил Тома, испуская при этом глубочайший вздох. — И пойми, — продолжал он как бы в пояснение своего вздоха, — хорошенько, брат мой, Луи, пойми, что в такие вот печальные и мрачные вечера я начинаю горько жалеть о блестящих днях былого времени и о тропическом солнце Антил, которое постоянно украшало кровавым пламенем все небо и все море в час своего заката!..

Луи Геноле растопырил руки и поднял их кверху в знак того, что прекрасно помнит это. Но ничего не ответил. Так что Тома пришлось одному продолжать, что он и сделал, после некоторого раздумья:

— Ну, да! — начал он снова, как бы отвечая собственным мыслям, — легко понять, что она не может привыкнуть к нашему суровому климату, столь отличному от родного ей и куда более неприятному…

Он не называл Хуаны. Но Луи Геноле не мог бы ошибиться. Все же он остался нем, как прежде. И тогда Тома тоже замолчал, подперев лицо рукой, как будто собирался сказать что-то важное, не зная хорошенько, с чего начать.

— Наконец, однако же, рано или поздно, — сказал он вдруг с какой-то решимостью в голосе, — мне все же придется вернуться туда или поехать еще куда-нибудь. Так как, мне думается, не дело парню из Сен-Мало, не достигши еще третьего десятка, прозябать всю свою жизнь в четырех стенах своего дома, будь даже этот дом велик и богат!..

Вздрогнув, Луи Геноле облокотился на парапет и посмотрел в лицо Тома.

— Так ты, значит, снова хочешь пуститься в каперство? — спросил он его немного дрогнувшим голосом.

— Да! — отвечал Тома совсем тихо.

* * *

Он действительно хотел этого. Иначе говоря, Хуана, которой надоело подвергаться презрению малуанских мещанок, которой надоело также терпеть суровое бретонское небо, действительно хотела сразу от всего освободиться, возможно скорее покинув страну, которую она теперь ненавидела всей душой.

Ну, а чего Хуана хотела, того же хотел и Тома. Чего бы ему еще желать?

К тому же, чего иного и желал он сам для себя, как не увидеть снова на устах своей милой и снова вкусить, наслаждаясь, эту алую улыбку, с которой собственная его жизнь была как бы связана, улыбку, сейчас погасшую, увядшую, которая, в самом деле, казалось, могла снова расцвести лишь под жгучими лучами южного солнца?.