Тома сидел и размышлял. Она подошла к нему, ударила его по плечу.

— Так-с! — сказала она насмешливо. — Теперь мы стали паиньками, раз такова воля короля! Тома, дружок… где твоя соха?

Он не понял.

— Моя coxa?

— Ну да, черт возьми! — сказала она, — твоя соха! Ты разве не станешь хлебопашцем?

Он пожал плечами и не ответил. Она усилила натиск, оскорбляя его словами и жестами.

— Дело идет о твоей голове, мой Тома! Чтобы спасти такую голову, как твоя, — прекрасную голову, еще бы, — чего не сделаешь! Ну же! Грабли, борону, заступ, лопату! Когда слезаем мы на берег?

Он топнул ногой.

— Молчи! — прогремел он. — Кто говорит о том, чтобы слезать на берег?

Она прикинулась крайне удивленной:

— Как, сердечко мое, ты намерен ослушаться? Ослушаться этого доброго губернатора Кюсси Тарена, столь верного твоего друга? Ты хочешь его огорчить? Неужели против его желания ты хочешь снова каперствовать?

Он отвернулся, склонив голову набок.

— Это-то нет, — сказал он, — не сразу теперь…

Она разразилась презрительным смехом:

— Трус! — крикнула она, перемешивая крик смехом. — Трус! О, я это хорошо знала!

Он подступил к ней, сжимая кулаки.

— Знала что?

Она перестала смеяться, посмотрела на него, — ее черные глаза метали молнии.

— Ты спрашиваешь? — крикнула она. — Ты смеешь спрашивать?

Он решительно тряхнул головой.

— Отвечай, шлюха!.. Что ты знала?

Она яростно сжала пальцы, как когти.

— Трус! — повторила она. — Я знала, и что ты испугаешься, и что ты подчинишься, и что ты подожмешь хвост, трусливая собака! Я знала, что ты рад будешь спастись от войн и сражений, как ты всегда спасался от опасностей и опасных тебе людей, как ты спасался от…

Она остановилась, несмотря на свою дерзость, в нерешительности под ужасным взглядом корсара. Но тотчас же устыдилась своего колебания, ибо она была храбра.

— Как ты спасался от всех моих любовников! Как ты спасался…

Она не договорила. Впервые поднял он на нее руку. Он ударил. И удар свалил ее на землю с разбитым носом, окровавленным ртом.

Он бросился на поверженное тело. Он снова ударил, свирепый, опьяненный, готовый ее убить.

— Молчи! — вопил он. — Молчи!

Но яростным усилием она приподнялась на локтях.

— Трус, трус! — вопила она сильнее, чем он вопил. — Трус, ты меня хочешь укокошить, но не смеешь укокошить других! Трус, трус! Лучше удирай, спасайся, беги! Отправляйся пахать свое поле, поле, которое ты получишь от своего Кюсси за свою трусость! Трус, трус!..

Он все бил. Она снова упала, замолчав наконец, обессилев и потеряв энергию, и вдруг зарычала от боли и ярости. Тогда он бросил ее, отпихнув бесчувственное тело ногой.

Но она не потеряла сознание. И она услышала, как, выскочив из кают-компании, он командовал своему экипажу голосом, подобным раскатам грома и грохоту орудий:

— Свистать всех наверх! Всех наверх, черт возьми! По местам, сниматься с якоря!

Хотя наступила уже темная ночь и не было луны, «Горностай» через полчаса плыл под парусами.

XIII

Вернулся «Горностай» на Тортугу через семь дней…

* * *

В тот день устроен был праздник на королевских фрегатах. Начальник эскадры, человек знатный, принимал губернатора Кюсси Тарена, а также обоих комиссаров его величества, господ де Сен-Лорана и Бегона, — хотя те и были простыми приказными; но на расстоянии полуторы тысячи миль от Версаля можно было несколько поослабить этикет.