— А каким же? — спросил удивленный начальник эскадры.

Вахтенный начальник стоял у входа в бархатную палатку. Он протянул руку к западу.

— Не угодно ли будет вашей милости взглянуть…

Заинтригованные, некоторые из гостей начальника эскадры вышли вместе с ним из палатки…

И они увидели…

«Горностай» был уже недалеко. Под всеми парусами, так как погода была прекрасная и с зюйда дул легкий бриз, он направлялся прямо к якорному месту таким образом, что офицеры королевского флота могли видеть лишь топовый огонь корсара, скрывавший от них кормовой огонь.

Но этого было достаточно для того, чтобы довольно ясно разглядеть четыре рея фрегата, а именно: блинда-рей, фока-рей, фор-марса-рей и фор-брам-рей. На восьми же ноках этих реев висели странные украшения. И когда начальник эскадры поднес к глазу окуляр одной из подзорных труб, которую поспешили принести ему от сигнальщиков, у него вырвался внезапно громкий возглас, возглас отвращения, ужаса почти…

Ибо замогильными гроздями там висели тела казненных… Трупы испанцев, — теперь уже можно было узнать это по одежде, даже по чертам лица, — трупы пленных, развешенных на разной высоте, которых Тома-Ягненок привозил таким образом вздернутых попарно, по трое, по четверо, на всех блоках своего рангоута…

* * *

Сделал он это ради бравады — бравады высокомерной и дикой, — для того, чтобы заткнуть осыпавшую его оскорблениями глотку Хуаны. Ибо Хуана несчетное число раз все возвращалась ко всевозможным нападкам и поношениям, которыми уже вывела из себя своего любовника. С остервенением платила она ему сторицей за каждый удар, который он нанес ей во время их последней ужасной ссоры, и платила бесконечно худшей монетой презрительных насмешек. Так что Тома решил с этим покончить и вознамерился ей доказать исчерпывающим образом, что ни приказы его величества, ни советы губернатора Кюсси, ни тщетное могущество пяти королевских фрегатов не превозмогут его собственной воли — воли Тома-Ягненка!

Поэтому, отойдя от Тортуги западным фарватером, «Горностай» направился к Сантьяго на Кубе с твердым намерением захватить там добычу, хотя бы для этого пришлось проникнуть в самый аван-порт под обстрел испанских батарей. Но судьба решила иначе, отбросив пришедшим с норда ветром фрегат к мысу Тибюрон, который является западной оконечностью острова Сан-Доминго. И как раз в том самом месте, где восемь лет тому назад захватом груженного в Сиудад-Реале галиона Тома-Ягненок положил прочную основу своей славе и богатству, торговое судно из Севильи, возвращаясь в Европу, полное кампешевого дерева и разных пряностей, злополучно подвернулось под руку Рыцарям Открытого Моря. Опять-таки ради бравады и из пренебрежения к опасностям, о которых его предупреждал господин де Кюсси, Тома, атакуя это судно, вместо малуанского флага с багряной вольной частью, поднял зловещее знамя, воистину ставшее теперь его собственным, черное знамя с четырьмя белыми черепами, — помимо своего собственного пурпурного стяга с алым ягненком. Охваченный ужасом, испанец в паническом бегстве открыл огонь из имевшегося у него Фальконета. За что, в наказание, Тома-победитель, не задумываясь, истребил весь этот злосчастный экипаж от первого человека до последнего, затем, — все под хлещущим бичом насмешек Хуаны, — впал в такое неистовство и ярость, что решил повесить эти трупы на всех своих реях: и верхних, и нижних, — дабы так возвратиться и поскорее явить собственным очам королевских комиссаров этот страшный и дерзостный груз.

* * *

«Горностай» придержался между тем к ветру, желая, очевидно, выбраться побольше на бриз и выбрать поудобнее якорную стоянку. При этом он открыл в отдельности свои четыре мачты офицерам королевского флота, все еще толпившимся у входа в адмиральскую палатку.